Законе искусства «прихоти художника», В. Гюго предлагал «ударить по всем правилам молотом и наковальней»



Дата02.04.2019
өлшемі129.98 Kb.
түріЗакон


Шовгенова Ф.Н.

ИДЕЯ ДВИЖЕНИЯ В ФИЛОСОФСКОЙ ПУБЛИЦИСТИКЕ

НОВАЛИСА

Романтизм формировался в полемике с нормативной эстетикой классицизма.

Фридрих Шлегель объявил о единственном законе искусства – «прихоти художника», В. Гюго предлагал «ударить по всем правилам молотом и наковальней», Гофман воспел музыканта-чудака Крейслера, для которого существовал лишь один авторитет – музыка, звучавшая в его сердце. Казалось бы, более антидидактического искусства, чем романтизм, и быть не может. И тем не менее романтизм, будучи крупной эстетической системой со своей теорией и своей философией, не может не учить, хотя формы воздействия на перципиентов у него, конечно, иные, чем в классицизме. Идеология романтизма достаточно хорошо изучена. Основные его концепты – Личность, Свобода, Идеал – предстают в бесконечно разнообразных формах авторского решения. И все же, на наш взгляд, некоторые аспекты теории романтизма до сих пор еще остаются в тени. Среди них – идея д в и ж е н и я. Она получила как философское обоснование, так и эстетическое решение в творчестве европейских романтиков, особенно немецких.

Обратимся с этой целью к публицистике Новалиса. Любопытно и даже парадоксально то, что тема ученичества, воспитания, обучения, доминирующая в культуре Просвещения, была продолжена именно Новалисом – ярким идеалистом, мистиком, лириком, самым нерациональным иррационалистом. Дидактизм Новалиса, конечно, особый – романтический дидактизм, что справедливо как для его художественных произведений, так и для его статей – «Ученики в Саисе» и «Христианство и Европа».

Статья «Ученики в Саисе» (1797-1798), над которой Новалис работал во время пребывания в Горной академии во Фрейберге, напоминает естественно-научный трактат, изложенный в стиле философской мистики. В абстрактно-символической фигуре Учителя выведен крупнейший ученый-геолог XVIII века, наставник Новалиса по горному делу А.Г. Вернер. Центральным является тезис – учиться у природы. Свой идеал Новалис помещает в прошлое – «Золотой век», когда существовала гармония человека и окружающего мира, она была потеряна в процессе развития человечества и может быть обретена, как считает автор, только через искусство и любовь. Как пишет Н.Я. Берковский (книга «Романтизм в Германии», 1973) в «Учениках в Саисе» дано новое, по сравнению с эпохой Просвещения, отношение к природе. «В повести очень решительно говорится о «проступках и прегрешениях культуры относительно природы, о разрушительных действиях культуры, лишающих природу ее самобытности и своеобразия – свободы» [1, 176].

В природе Новалис видит единство и нерасторжимость, здесь нет отдельных вещей и явлений – «только цельный поток творимой жизни».

Это роман о природе, о взаимоотношениях человека с нею, о способах ее познания, о том как природа живет в глубинах цивилизации и чем с нею обменивается. «Когда вокруг нас простирается дивная природа, воспринимаемая и не воспринимаемая нами, в этом веянье мы склонны слышать призыв ее, наше с ней сочувствие, только одному мерещится Родина, окутанная этими голубыми недоступными тенями, юношеская любовь, родители и родичи, старая дружба, белые отрадные годы, а другому представляются нездешние обетованные сокровища…» [5, 83]. В этой работе ставится вопрос о двух путях познания природы – научном эмпиризме, связанном с постоянным собиранием и накоплением фактов, и интуитивного, мистического вчувствования, связанного с познанием глубин человеческого духа. Человек задумывается о тайнах мироздания, и только после этого начинается его связь с окружающим миром. Автор выступает сразу в двух ролях: естествоиспытателя и поэта. Поэт рассказывает о возникновении мира посредством сказок, естествоиспытатель выдвигает гипотезы о возникновении вселенной. Если естествоиспытатель идет по пути выявления закономерностей в возникновении мира, то поэт интуитивно чувствует и выражает в словах всю красоту природы. По мнению Новалиса, интуитивный путь познания более перспективен: он позволяет воспринимать мир в его целостности через постижение красоты. «Кто хочет по-настоящему узнать ее (природы) душу, пусть ищет ее в обществе поэтов, там она откровенна и изливает свое дивное сердце…» [5, 87].

«Многообразны пути человеческие», – так начинается книга Новалиса. В самом начале автор определяет позиции во взглядах на мир Учителя и Ученика. Учитель – рационалист, он и представляет дидактическое начало, ученик – творческое, он ищет во всем смысл и сущность. Вот типичные рассуждения ученика об окружающем мире: «Мне по душе диковинные россыпи и начертанья в залах, только мнится мне, это всего лишь ризы, пологи, оклады, предвещающие образ чудотворный, божественный…» [5, 76]. Таким образом, в роли учителя здесь выступает сама природа.

С первых же страниц текста Новалис вводит читателя в довольно сложную диалектическую взаимосвязь человека и космоса. Новалис размышляет о «многообразии путей человечества» и приходит к выводу о том, что объяснением этих путей является «возвращение к известному». «Настоящий смысл человеческого пути заключается в самом факте его существования, поскольку жизнь человека это разгадка или разворот судьбы, предначертанной свыше какой-то нематериальной силой, духом.» [2, 96]. Ни одно явление не похоже на другое; любое из них загадка, а к разгадке ведет лишь подвиг добродетели, кто способен постигнуть этот путь и осмыслить каждый свой шаг в безупречной последовательности, тот навсегда покорит природу, – такова авторская точка зрения. Новалис помещает человека в центр природы и предлагает ему самому осмыслить свое положение. «Окруженный своими созданьями, он выходит в беспредельность, вечно приближаясь к ним и к самому себе, шаг за шагом все отчетливее постигая незыблемое, вездесущее, возвышенное достоинство вселенского строя, облекающее собою человеческое Я» [5, 93].

Все эти пути, по мнению Новалиса, открывают возможность возврата гармонической «золотой старины, когда природа благоприятствовала людям, утешала их, творила ради них чудеса…» [5, 86]. И только развитие человеческого интеллекта разрушило эту гармонию. Мы видим здесь явные черты утопического мышления, с той лишь разницей, что будущее обращено в прошлое.

Как правило монологичный, Новалис выбирает здесь форму диалога: в произведении развертывается дискуссия, в которой участвуют несколько голосов с различными мнениями. Один из них говорит о том, что разум и природа – несовместимые понятия, развитие разума уничтожает природу, и только смерть может стать истинным спасителем человека. Второй голос говорит о том, что природа должна покориться человеку, но для этого необходимы «терпение и вера». Третий собеседник считает, что источником свободы является сам человек. Еще один голос говорит о том, что природа – лишь сновидение и фантазия, а человек является ее тенью. Человеческое Я является связующим звеном между природой и человеком, и, чтобы познать природу, нужно глубже проникнуть в сущность души.

Таким образом, мысль автора не совсем однозначна и проста: он допускает возможность сочетания рациональных и иррациональных методов познания мира и указывает на необходимость этического начала («подвиг добродетели»).

Однако даже в этом наиболее публицистичном произведении, напоминающем научную статью, романтик Новалис верен себе: в центр повествования он помещает сказку – философскую притчу о Гиацинте и Розочке. Молодые люди жили по соседству и любили друг друга, но Гиацинт все время о чем-то печалился, сидел и помалкивал в то время, когда другие беззаботно веселились. Мимолетным было их счастье, на долю влюбленных выпадает испытание: в их родных местах появляется загадочный странник, «повидавший столько, что другие диву давались», после бесед с которым желание путешествовать у Гиацинта неумолимо возрастает, и он решает отправится на поиски Небесной Девы. Логика сказки сочетается у Новалиса с композицией фрагмента, столь любимого немецкими романтиками. В частности это сказывается на прописывании фона действия – в перечислении зверей, животных, ручейков, раковин, насекомых и т.д. Как отмечает Н.Я.Берковский, «в этих перечнях исчезают обычные связи от вещи к вещи… нужна особая энергия собирания, чтобы этот рассыпавшийся на отдельные серии и предметы мир, возник как целое» [1, 179]. Отметим здесь, что это «собирание» осуществляет сам автор (в отличие, скажем, от постмодернистского текста, где подобную процедуру предлагается сделать читателю).

По мнению некоторых исследователей, главные герои этой сказки Гиацинт и Роза являются «своеобразным инструментарием Новалиса в его теории познания мира и природы. Отношение между Гиацинтом и Розой – это познание мира через любовь. Такова философема сказки» [2, 101–102]. Под покрывалом Изиды Гиацинт видит лицо Розочки, начало и конец соединяются, торжествует любовь.

«Моральные силы, заложенные в истории Гиацинта, должны совершить долгий путь, прежде чем настанет их торжество, в пути их ждет противодействие социальных институтов, враждебного им образа жизни, враждебных идей…» [1, 178]. Однако этот драматизм, как и положено в сказке, снимается оптимизмом – «бывают удачи в молодости, бывают прозрения на склоне лет. Старость не грозит настоящему искателю, вечный порыв никогда не ограничивается человеческим веком; внешность изнашивается, но тем ярче, блистательнее и самовластнее внутреннее сияние « [5, 125-6].

Таким образом, мы видим, что истина обретается в движении. Порыв и стремление – это духовные энергии человека, которые имеют проекцию в будущее и не исчезают бесследно.

Сказка о Гиацинте и Розе в притчевой форме представляет основную мысль «Учеников в Саисе»: истину надо искать в самом близком, но для этого надо отправиться в далекое путешествие». Чтобы увидеть и оценить Розочку, Гиацинту необходимо было пройти длинный путь. Эта же идея заложена и в романе Новалиса «Генрих фон Офтердинген». Познание по Новалису – это любовное проникновение, слияние и гармония, возможная только после долгого и опасного пути, полного ошибок и блужданий.

Н. Берковский отмечает, что сказка о Гиацинте находится в середине повести, тогда как по логике она должна быть в конце, и такая перестановка сделана автором совершенно сознательно. «Моральные силы, заложенные в истории Гиацинта, должны совершить долгий путь, прежде чем настанет их торжество» [1, 178]. Препятствиями к цели предстают такие ложные концепции, как утилитаризм и рационализм (главные враги романтического миросозерцания). Таким образом, уже в самом центре повести заложено предвкушение развязки – произведение имеет сердцевину, которая, разрастаясь, как семя, как эмбрион, в борьбе с чуждыми влияниями, постепенно заполняет все духовное пространство. «Маленькая история Гиацинта пророчит, что будет найдено в большой истории учеников в Саисе, и там появится идей женственности, властвующей над миром до познания, которое есть любовь» [1, 178]. Повесть Новалиса, считает Н. Берковский, построена по принципу живого организма, который имеет тенденцию к росту и развитию (как и все живое). Этот тип построения остроумно назван критиком «биокомпозицией». Творческий процесс у Новалиса уподоблен акту физического рождения: «творить поэзию – это рождать». Причем от читателя также требуются творческие усилия – своеобразная энергия собирания, так как из отдельных отрывков, осколков, перечислений (фрагментов) надо сложить единое целое. Таким образом, и читатель вместе с героями должен проделывать сложный путь поиска и размышления, учиться вместе с ними. Такая «биокомпозиция» характерна и для романа Новалиса «Генрих фон Офтердинген».

В первой главе рассматриваемого текста, названной «Ученик», предстает некто, находящийся в любимом романтиками состоянии – состоянии томления (здесь обратим внимание на такую особенность поэтики Новалиса, как деперсонализация персонажа: наделение его обобщенными универсальными чертами или отрыв высказывания, а также чувства или ощущения, от его непосредственного носителя, что стало впоследствии характерным для модернистской и постмодернистской прозы ХХ века). Этот некто воплощает первую ступень познания – готовность к восприятию и обучению, согласие и желание быть ведомым. «Томление» и «Чаяние» – ключевые слова в «Учениках в Саисе», да, пожалуй, и во всем творчестве Новалиса. Чувства героев текучи и зыбки, они как бы пропитаны «всеобщим растворителем». Ученик уже с детства всматривался в небо, которое названо «морем небесным» (в этой метафоре явственно звучит любимая мысль Новалиса о взаимосвязи высоты и глубины), он искал камни, цветы, насекомых, а, повзрослев, отправился странствовать в чужие края. Он искал взаимосвязь – и обнаруживал ее во всем, и тогда он понял, что «ничто не существует порознь». Его учитель лишь помогал ему понимать самого себя. «Опыт учителя мне до сих пор неведом. Все меня влечет в меня же самого». Нужно сказать, что в своей педагогике Новалис близок идеям Жан-Жака Руссо, правда, акценты несколько разные: у Руссо подчеркивается важность природы и свободы в становлении личности, а у Новалиса важность развития, т.е. п у т и.

Цель своего познания ученик определяет как «путь в святилище, где сном глубоким объята дева, ею дух мой бредит» [5, 76]. Учиться, по Новалису, значит – идти к неведомому своим нехоженым путем; учиться – это жажда «поднять полог», когда знаешь, что нам, смертным, его не поднять (т. е. не обрести бессмертия), но кто к этому не стремится, «не достоин называться учеником в Саисе». Таким образом, идея пути звучит уже в первой главе повести, и все дальнейшее также происходит в пути – т.е. метафора пути развертывается вширь (правда, при этом не совсем ясно, кто идет и куда идет).

Вторая глава носит название «Природа», и здесь центр интереса перемещается от субъекта к объекту. Биологическая среда представлена здесь в романтическом понимании – как «Хаос, ждущий прикосновения Эроса». Функцию познания, по Новалису, в полной мере способно осуществить только искусство, и особенно поэзия.

Нужно отметить, что Новалис отнюдь не абсолютизирует движение как таковое, так он отмечает, что природа находится в постоянном движении, но оно не всегда является животворящим: везде видишь «зловещие жернова уничтожения, всеобъемлющий круговорот, гигантский безысходный смерч, ненасытное всепоглощающее неистовство, губительное исчадие бездны» [5, 89]. Только искусство может укротить стихийные силы, влекущие к смерти, облагородить их. «Пускай же разрушительное буйство природы нас обнадеживает, а не удручает, она сама взыщет нашей власти…» [5, 91]. Природа проясняет себя в человеке, в его душе (почти по Гегелю). «Я» превыше зияющей пустоты. «Являть согласие, приобщать к нему – вот внутреннее призвание человека. Окруженный своими созданьями, он выходит в беспредельность, вечно приближаясь к ним и к самому себе, шаг за щагом все отчетливее постигая незыблемое, вездесущее, возвышенное достоинство вселенского строя…»[5, 93].

Таким образом, человек поставлен Новалисом в центр космоса как объединяющее и творящее начало. Выход в беспредельность означает приближение к самому себе – этот парадокс, неоднократно появляющийся на страницах произведений Новалиса, подчеркивает власть духовного начала в мире и человеке, именно им осуществляется синтез и блокируются процессы энтропии.

Очень важным, с нашей точки зрения, является замечание о том, что условием познания тайны природы становится совершение «подвигов добродетели» – к Истине ведут нравственный труд и усилия. «Мысль – всего лишь греза чувствования. Лишь предчувствия поэтов свидетельствуют о том, что сулит человеку природа», – говорит один из учеников. Таким образом, чувство ставится выше мысли, и именно оно играет важнейшую роль в познании. Отзывчивость на впечатления, свойственная поэтам, предстает в м е т а ф о р е в е т р а – воздушного потока, который проникает всюду и несет множество ароматов из разных стран и уголков земли. Мотив т е к у ч е с т и как свойства духа, способного проникать сквозь камни и преграды, дан также в образе м у з ы к и – она «воистину движет камнями и дубравами». А познать природу, по Новалису, значит – «внутренне пережить все ступени ее становления в их очередности» [5, 113]. Таким образом, д в и ж е н и е акцентируется и в объекте (природа в ее становлении), и в субъекте (чувства человека). Поэт предстает как Деятель, Творец, который воссоздает мир в своем духе, обследует все тайники мира, он – труженик, созидатель, исследователь.

Символом текучести (причем, традиционным символом) становится также в о д а – один из учеников (юноша с пламенными очами) буквально поет ей гимн. В о д а предстает как квинтэссенция текучести – «Это изначальная текучесть, она наблюдается при литье, и человеку нельзя не благоговеть перед нею. Как редки те, кому ведомы затаенные глубины текучего, а иные, поддаваясь чарам земли, вряд ли даже подозревают, в чем высшая жизнь и отрада» [5,119]. Мы радуемся лишь тогда, когда «чувствуем, как изначальные воды переменчиво текут и вздымаются в нас» [5,119]. Семантика метафоры в о д ы при этом дополняется новыми смыслами – это и познание, и внутренняя жизнь человека.

Итак, основными символами становятся именно символы движения – ветер, музыка и вода – архетипические образы мифологического и религиозного сознания. Оригинальность Новалиса проявилась здесь прежде всего во включении их всех в единую систему. Так реализуется философская мысль автора о неизменности законов жизни и в то же время об их подвижном характере.

Все важное и ценное как в нас, так и вне нас находится, по Новалису, в движении, в стремлении. Небо отражается в воде, и они дружно знаменуют свою близость – «ненасытный порыв жаждет беспредельной высоты, тем желанней для счастливой любви бесконечная глубина» [5, 121]. «Истина открывается тому, кто жаждет и любит ее, тому, кто к ней стремится». В этих поэтичных метафорах Новалиса заложен глубокий религиозный смысл: речь идет и неистребимой жажде Абсолюта в человеческой душе и ответе на этот призыв Высших Сил. Так встречаются Небо, Земля, Высота и Глубина. И это – именно в с т р е ч а, встреча в пути, на перекрестке дорог. Ученик у Новалиса – это искатель, с т р а н н и к, томящийся всем своим существом по истине и красоте. Роль Учителя заключается в том, чтобы направить ученика на верную дорогу, проявить его индивидуальность.

Мотив движения в историческом масштабе звучит в статье Новалиса «Христианство и Европа» (1799). Как отмечает Г. Шульц, «Новалиса интересуют не столько социальные, сколько этические проблемы. Он озабочен не тем, как восстановить средневековую империю, а тем, как заполнить вакуум, образовавшийся, по его мнению в душах людей после того, как был разрушен авторитет религии» [7, 199]. В данной работе исторический прогресс предстает как негативное движение: протестантизм принес Европе большие беды и страдания, он расколол христианство и уничтожил благословенное единство. «Реформация уничтожила христианство, с тех пор его не стало», – таков вывод Новалиса. Новалис выступает с резкой критикой Просвещения. В аспекте нашей проблемы необходимо обратить внимание на два типа динамики, которое Новалис находит в истории европейской мысли – религиозное восприятие он называет «бесконечной творческой музыкой вселенной» (снова появляется мифологема м у з ы к и), а идеологию материализма и просвещения – «однообразным стуком чудовищной мельницы, которая приводится в движение потоком случая…» [6, 172]. Мы снова видим, что отнюдь не всякое движение приветствуется Новалисом, а только высокое, наполненное духом и смыслом, т.е. именно п у т ь, а не хаотичное брожение. Новалис верит в религиозное возрождение Германии, но это, скорее, будет путь назад, к старым ценностям. Причем, Новалис мечтает не о повторении исторического христианства (да это и невозможно), а о возрождении религиозного духа, объединяющего когда-то Европу. Как отмечает Н. Берковский, у Новалиса «явления жизни рассматриваются под знаком оптимизма их развития, в гиперболе этого развития, перерабатывающей все дурное и бессмысленное, с чем эти явления сопряжены сегодня и что должно отпасть завтра» [1, 174]. Новалис верит в будущее Европы, в ее победу над анархией. В этой статье Новалиса поставлена важная проблема – о роли духовного начала в истории человечества и в государственном устройстве европейского общества. Вспомним, какова была историческая ситуация в Германии и других европейских странах в период написания «Христианства и Европы». Это было время после Великой Французской революции, якобинского террора, восхождения на политический Олимп Наполеона Бонапарта и начала наполеоновских походов. В Европе не было мира, в Европе не было единства, поэтому пафос статьи Новалиса вполне понятен, хотя это и романтический пафос. В конце сочинения Новалис призывает к терпению – «Терпение и только терпение!». Риторика и дидактика совсем не чужды стилю Новалиса.



Итак, мы видим, что в своей публицистике Новалис не боится выступать в роли учителя, ему есть, что сказать своим читателям, и одной из главных идей в его философии является идея соотношения человека и мира в их взаимном соприкосновении, в диалектике движения и неподвижности, в становлении души и в познании через путь.

БИБЛИОГРАФИЯ

  1. Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. Л, 1973.

  2. Грешных В.И. Ранний немецкий романтизм. Фрагментарный стиль мышления. Л, 1991.

  3. История всемирной литературы в 9 томах. Т.6. М., Наука,1989.

  4. История немецкой литературы в 3 томах. Т.2. М, 1975.

  5. Новалис. Ученики в Саисе.//Новалис. Гимны к ночи. М., Энигма, 1996.

  6. Новалис. Христианство и Европа //Новалис. Гимны к ночи. М., Энигма, 1996.

  7. Шульц Г. Новалис, сам свидетельствующий о себе и своей жизни. Челябинск, 1998.





Достарыңызбен бөлісу:


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет