Тельной форме рассказывает о жизни и творчестве известного английского писателя. Главная тема его исследования контраст между миром, в котором жил декан оксфордского колледжа



Pdf көрінісі
бет1/8
Дата01.03.2019
өлшемі3.85 Kb.
#100377
түріРассказ
  1   2   3   4   5   6   7   8

Перевод с английского 
под редакцией В. Харитонова 

Предисловие Д. Урнова 
Перевод и примечания В. Харитонова и Е. Сквайрс 
Редактор З. Федотова 
Английский писатель и литературовед в популярной и увлека­
тельной форме рассказывает о жизни и творчестве известного 
английского писателя. Главная тема его исследования — контраст 
между миром, в котором жил декан оксфордского колледжа 
Крайст-Черч Ч. Л. Доджсон, и тем, который создал он же под псев­
донимом Льюиса Кэрролла в своей великолепной книге «Алиса в 
Стране Чудес». 
Книга богато иллюстрирована рисунками и фотографиями 
Л. Кэрролла, предоставленными издательством «Темз энд Хадсон». 
На первой странице:  Льюис Кэрролл с 
фотообъективом. 
Фотография О. Дж. Рейлендера 
(1863). 
1976 John Pudney 
Предисловие, перевод на русский язык, примечания, издатель­
ство «Радуга» 
П 
166-82 
4603000000 

П О С Е Щ Е Н И Е  С Т Р А Н Н О Г О  М И Р А 
До сих пор весь Оксфорд продолжает игру, некогда нача­
тую этим человеком. Приезжали сюда сто лет назад читатели 
«Приключений Алисы в Стране Чудес» и спрашивали: 
— Можно ли видеть Льюиса Кэрролла? 
Застенчивый, заикающийся, высокого роста джентльмен 
отвечал: 
— З-здесь такого нет. Мое имя До-доджсон. 
А теперь в ответ на вопрос «Где здесь жил Льюис Кэр­
ролл?» переспрашивают: 
— Доджсон? 
— Да, где находилась его квартира? 
— Трудно сказать. 
Трудно?! Льюис Кэрролл (он же Чарлз Лютвидж Доджсон) 
прожил в Оксфорде сорок семь лет, почти сорок лет он препо­
давал здесь математику, он, по его собственным подсчетам, 
обедал в столовой своего колледжа восемь тысяч раз, и после 
всего этого никто не знает его точного адреса? 
Игра, как шла, так идет и в шутку, и всерьез. Шутя, на досу­
ге, Льюис Кэрролл рассказывал забавные истории и сочинял 
смешные стихи. Так это и называлось «поэтическая чепуха» 
или «поэзия бессмыслицы». А Чарлз Лютвидж Доджсон зани­
мался наукой, математической логикой. Однако странная то 
была логика, потому что, если ей следовать, опять-таки полу­
чается чепуха. 
Например, отправляясь к парикмахеру, Доджсон с невоз­
мутимым видом допускал, что парикмахера в мастерской 
сейчас нет. Зачем же туда идти? И тут же Доджсон допускал, 
что парикмахер — в мастерской. Какое же предположение 
верно? Оба верны, был ответ. Как это может быть? Доджсон 
брал бумагу и карандаш и выводил, что из допущения «Па­
рикмахера нет» следует: «Парикмахер на месте». 
Специалисты подтвердят, что Доджсона невозможно пой­
мать на логической ошибке. А если кому-нибудь пришло бы 
в голову пойти с ним и проверить? Рассказ про парикмахера 
на этом просто обрывается, но мы уже знаем, что бывало, 
когда приезжали в Оксфорд повидать Льюиса Кэрролла: 
«З-здесь такого нет». Причем задача не упрощалась, а только 
усложнялась, даже в тех случаях, когда Доджсон все-таки 
признавался, что он — Кэрролл, и это он автор «Приключе­
ний Алисы» и «В Зазеркалье». Современники не верили ни 
своим ушам, ни своим глазам. «Как?! Эта бледная личность, 
сухарь и педант написал такие увлекательные книги?» Одним 
словом, задал он всем загадку, этот человек, как бы его там 
ни называть. 


Книга «Льюис Кэрролл и его мир», которую сейчас от­
крывает читатель, отчасти помогает эту загадку разгадать. 
Но все равно читателю необходимо быть настороже. Вышла 
она в серии книг, среди которых «Роберт Бернс и его мир», 
«Марк Твен и его мир», «Оскар Уайльд и его мир». В этих 
книгах мы можем легко ориентироваться. Вот Шотландия, 
знакомая по стихам «славного Робина». Вот широкая Мисси­
сипи, и мы, кажется, различаем плот, на котором находятся 
Гек и Джим. А вот оксфордский колледж, где учился «блиста­
тельный Оскар». А где же причудливый мир Льюиса Кэр­
ролла? 
Да, Льюис Кэрролл и Оскар Уайльд некоторое время нахо­
дились в Оксфорде вместе. Только принадлежали они к раз­
ным колледжам, кроме того, Оскар Уайльд был студентом, 
а Льюис Кэрролл, вернее, Доджсон — деканом. Доджсон 
следил за порядками, которые нарушал Оскар Уайльд. Но 
с «блистательным Оскаром» все ясно: нарушал порядки в 
колледже, нарушал потом порядки в обществе. А что вы 
скажете, если узнаете, что Льюис Кэрролл тоже нарушал 
порядки, те самые, за которыми следил Доджсон? 
Вот посмотрите на фотографию: университетский двор, 
так называемый «квадрат», где происходила торжественная 
церемония по случаю визита королевского семейства в Окс­
форд. Как ожидал этого события Доджсон, как вместе со 
всеми готовился и трепетал! У него были заботы особые. Ведь 
он был еще и фотографом. И он заранее самым тщательным 
образом продумал, где ему лучше всего поместиться со своей 
громоздкой аппаратурой, чтобы запечатлеть высоких гостей. 
А кроме того, он мечтал (о, как мечтал!) пригласить тех же 
гостей к себе в кабинет, в студию, и сделать их фотопортре­
ты. И тот же самый подобострастный хлопотун изобразил 
в своих книгах королеву сначала в виде злобной фурии, а 
потом в виде... старой овцы. Выбирал место, старался ока­
заться поближе к центру торжественного события, а в книгах 
представил дело так, будто королевская камарилья это какие-
то игральные карты, просто пешки. 
Проще всего допустить, что Кэрролл-Доджсон жил двой­
ной жизнью. Однако в случае с этим странным человеком 
простые решения не годятся. Обычная логика тут не дейст­
вует. Двойная жизнь? Говорил одно, а думал другое? Подоб­
ные предположения опровергаются его дневниками. Эти днев­
ники отражают внутренний мир человека, который от коро­
левского визита был в искреннем восторге, всегда вовремя 
являлся к обеду и был грозой недисциплинированных студен­
тов. Таким образом получается, что верны два взаимоисклю­
чающих утверждения: «Льюис Кэрролл совершенно не похож 


на Чарлза Лютвиджа Доджсона» и «Кэрролл с Доджсоном 
одно лицо». Далее выходит так: Кэрролл с Доджсоном жили 
в разных мирах, и жили они в одном и том же мире. 
Чтобы как-то решить эти сложные литературно-психоло­
гические уравнения, некоторые критики сочли возможным 
задачу упростить, вычеркнув чудо. Они предложили никакой 
разницы между Кэрроллом и Доджсоном не замечать, и у них 
получилось: чем хуже, тем лучше, чем скучнее, тем веселее. 
Например, первый вариант «Приключений Алисы», по логике 
этих критиков, ни в чем не уступает окончательному и даже 
еще превосходит его. Согласиться с таким мнением можно, 
лишь не зная или не желая знать факты. Ведь в окончательном 
варианте появились самые занимательные, самые знамени­
тые эпизоды, которые Кэрролл написал, в частности, вдохно­
вленный рисунками художника Джона Теннила. Но критиков, 
которые не хотят видеть разницы между весельем и скукой 
или, в самом деле, не видят ее, этим не смутишь. Рисунки 
Теннила они объявляют не очень удачными. И ссылаются 
вроде бы на самого Кэрролла, который был чем-то в иллюстра­
циях недоволен. Действительно, он не всем был доволен. 
Но когда он написал свою вторую книгу «В Зазеркалье» и 
его спросили, кто ее будет иллюстрировать, Кэрролл ответил: 
«Только Теннил!» Он же не мог забыть, что фактически в 
содружестве с художником создал «Безумное чаепитие», 
пожалуй, самую классическую главу в «Приключениях Али­
сы», целиком разошедшуюся на пословицы. Нет, уж что такое 
чудо, он знал по себе. Ему была хорошо известна разница 
между писателем-парадоксалистом Льюисом Кэрроллом и 
обычным обывателем Ч. Л. Доджсоном. И он убедительно 
просил не путать эти два лица. 
Прекрасно, что автор этой книги выполняет названную 
просьбу. Однако он понимает, что была же между этими 
лицами и связь. Они существовали в одной смертной оболочке 
и, кажется, один за счет другого. Чтобы рассказать о том, до 
чего странные чудаки эти англичане, Льюису Кэрроллу за 
материалом и ходить далеко не требовалось: перед ним был 
он сам в обличье Ч. Л. Доджсона. С доскональным знанием 
всей подноготной, черпая из первоисточника, Кэрролл описы­
вал причудливые ужимки в поведении, непрерывную оговороч-
ность речи, когда говорящий запутывается в собственной 
вежливости, и неожиданную жестокость рядом с уступчи­
востью, и подавленную истерию, вдруг прорывающуюся 
сквозь хорошо отработанные улыбки, приверженность повсе­
дневным, ежеминутным ритуалам, которые всем приелись 
и без которых те же люди жить не могут. С тончайшим само­
разоблачением выходил Льюис Кэрролл к читателям. А если 


читатели-почитатели приходили к нему, он являлся перед 
ними заикой и занудой, как персонаж собственной книжки, 
всего лишь персонаж, не насмешник, а объект для насмешки. 
Джон Падни отмечает особенность в сопоставлении 
Кэрролла и Доджсона: над чем Кэрролл посмеивался, то 
Доджсон воспринимал без тени улыбки. Например, перчатки. 
«Ах, я опаздываю! Герцогиня рассердится! Куда это я их поде­
вал?» Это Белый Кролик — смешное существо со страниц 
«Приключений Алисы». Но всякий, кто видел, как Ч. Л. Додж­
сон подбирал, покупал и носил перчатки, понимал, что тут не 
до смеха. Бытовые детали постепенно накапливаются, а затем 
переплавляются в художественные фигуры и образы — это 
происходит в творческой лаборатории каждого писателя. Но 
у большинства писателей факты, переходя из жизни в 
книги, все-таки остаются узнаваемыми по отношению к ним 
писателя. Стивенсон увидел сосны и дюны Калифорнии и 
перенес их на вымышленный остров Сокровищ. Но это все те 
же пески и сосны, на которые Стивенсон смотрел взглядом 
романтика, живи он в каморке под Сан-Франциско или в 
коттедже под Брэмаром. А Льюис Кэрролл изображал, ка­
жется, совсем не то, что видел Ч. Л. Доджсон. Хотя исследо­
ватели, как положено, доискались до различных деталей, 
пейзажей, домов и улиц, которые преображенными вошли 
в книги Кэрролла (Джон Падни дает соответствующие фото­
графии), однако несходство разительно именно по окраске, 
по отношению к этим деталям со стороны создателя Страны 
Чудес и обитателя Оксфорда. 
Жилые комнаты Кэрролла в Оксфорде скрывают, и музея 
там нет. Но многие места, с ним связанные, показывают. Их 
и показывать специально нечего — там просто продолжается 
все та же университетская жизнь, что шла и во времена 
Кэрролла. Вот библиотека, где он работал. Вот зал, где он 
восемь тысяч раз обедал. А на стене этого зала его портрет 
в ряду портретов других деканов колледжа Христовой церкви. 
Вот с тем же самым постным выражением лица, должно быть, 
он тут сидел. Вставал для молитвы перед трапезой (и сейчас 
встают), опять садился. И так восемь тысяч раз, без тени 
улыбки. И этот человек написал «Алису»! 
Даже современники думали, что ничего, кроме «Приклю­
чений Алисы», Льюис Кэрролл не написал. Это говорит о 
том, насколько его сказочные книги были для всех неожидан­
ностью. На самом деле он все время писал и постоянно печа­
тался, и Джон Падни называет подсчитанное библиографами 
число его сочинений — 255. Из этого количества публикаций 
художественными достоинствами обладают, на мой взгляд, 
два названия. Но даже чудеса не возникают вдруг, на пустом 


месте, и когда просматриваешь его однотомное собрание 
сочинений в тысячу триста страниц, то видишь все-таки, как 
постепенно подготавливался этот взрыв. Прежде всего, сквоз­
ная игра ума. Все одна и та же игра — на счет. Все подсчиты-
вается! Все, как мы теперь говорим, формализуется, пре­
вращаясь в значки, формулы, цифры. Никаких формул в 
сказках Льюиса Кэрролла не заметно, но привычка мыслить 
логически ощущается у Кэрролла часто: 
«— Будьте добры, скажите, пожалуйста, как мне отсюда 
выбраться? 
— А куда ты хочешь добраться? 
— Мне в общем-то все равно куда... 
— Зачем же ты спрашиваешь дорогу? 
— Ну, все-таки... 
— Что «все-таки»? Иди себе, иди, куда-нибудь в конце 
концов и придешь». 
В Оксфорде вам покажут небольшой, огороженный высо­
кой каменной стеной, дворик возле библиотеки, где мог проис­
ходить этот воображаемый разговор. Между маленькой Али­
сой и крупным Чеширским котом. Кот должен был сидеть вот 
на этом самом дереве. Кот улыбался. А потом вдруг исчез. 
И опять появился. И опять исчез. Алиса попросила: «Пропа­
дайте, пожалуйста, помедленнее». Кот просьбу выполнил. 
Он стал исчезать медленно. И постепенно, начиная с кончика 
хвоста и кончая улыбкой. Он пропадал так медленно, что само­
го его уже не было, а улыбка еще оставалась там, на дереве. 
Медленно, так медленно. Логично? 
Что касается жителей Страны Чудес и Зазеркалья, то 
многие из них не были выдуманы Льюисом Кэрроллом. Они 
уже существовали в народных сказках, в поговорках («Сошел 
с ума, как заяц в марте»), загадках и забавных песенках. Эти 
сказки и стихи английские дети обычно выучивали наизусть. 
Они знали их так хорошо, что даже не замечали, что те же 
сказки и стихи означают. А Льюис Кэрролл и здесь пустил в 
ход свою логику. «Сошел с ума, как заяц»? И перед нами заяц, 
как видно, совершенный безумец, потому что часы он смазыва­
ет сливочным маслом и не может понять, почему эти часы все 
время останавливаются: «Ведь масло высшего сорта!» 
Но если бы то была только логика, никакой Страны Чудес 
не возникло. Джон Падни постоянно подчеркивает принци­
пиальную разницу между подготовительным материалом и 
окончательным результатом в творчестве Льюиса Кэрролла. 
Материал заготавливал Ч. Л. Доджсон, но пусто и холодно 
было в его мире. Однажды его назвали «недочеловеком». А по­
том вдруг вспыхнул «золотой полдень», которого на самом 
деле, может быть, и не было (в тот день было прохладно и 


хмуро), но день озарился душевно — Льюис Кэрролл начал 
рассказывать трем маленьким девочкам сказку о Стране 
Чудес. Замечательно, что это так и запечатлелось в книге, 
которую лучше всего читать детям. 
Правда, существует мнение, что это совсем не детская 
сказка. В ней под легким покровом спрятано множество от­
нюдь не детских проблем. Попробуйте по примеру самого 
Льюиса Кэрролла заняться подсчетами, прикиньте, сколько 
раз на протяжении всего повествования Алиса вскрикивает, 
взвизгивает, и вы убедитесь, что это очень нервная сказка. 
Что мир, в котором живет маленькая Алиса, на самом деле 
тревожен. Сколько слез, драк, одна погоня за другой! «Сначала 
приговор, а следствие потом» — и это суд в Стране Чудес. Вре­
мя стоит тысячу фунтов минута, земля — тысячу фунтов за 
один дюйм, за один клуб дыма — тоже тысяча, и тысяча 
фунтов за одно слово! Такова стоимость жизни в Зазеркалье. 
Маленькие и большие современники Льюиса Кэрролла, 
может быть, и не все в этой сказке замечали именно потому, 
что им самим все было слишком хорошо знакомо. Как в 
наизусть выученных загадках и стихах. Джон Падни, опи­
раясь на работу многих комментаторов, которые вот уже более 
ста лет расшифровывают книги Льюиса Кэрролла, очень хо­
рошо показывает, что здесь все не просто. Сквозь чудеса и 
сказочность проступает облик страны, как бы сдвинутой с 
места промышленным переворотом, парламентскими рефор­
мами, а в то же время страны незыблемых традиций, однажды 
заведенного ритуала, где уж как сели однажды в пять часов 
пить чай, так, кажется, часы для них и остановились. 
Кэрролл-Доджсон был действительно редкий человек. 
Жил как в скорлупе (говорит о нем Джон Падни), не выби­
ваясь из заведенного порядка жизни, а вместе с тем оказался 
современен будущему веку. Как ученый он предвосхитил ре­
шение некоторых проблем современной математики. Сочинял 
как писатель детские сказки, а они оказались предвосхище­
нием самой взрослой литературы нашего времени, занятой 
проблемами подсознания. Он стал одним из первых пассажи­
ров железнодорожного транспорта в то время, когда многие 
о паровозах думали так: «Ничего, побегают, подымят и пере­
станут!» Он же стал одним из первых фотографов. Он при­
ветствовал первые фонографы. Он едва ли не первым из лите­
раторов сел за пишущую машинку. Даже его внешняя обыкно­
венность оказалась перспективной, ведь в то время поэт — это 
поэтическая внешность, кудри длинные до плеч... 
Однажды Льюис Кэрролл вдруг взял и вместе с другом 
поехал в Россию, и тут мы не можем согласиться с Джоном 
Падни, который склонен видеть в этой единственной зарубеж-
10 

ной поездке Льюиса Кэрролла чистую причуду или случай­
ность. Ведь и эта дорога оказалась перспективной! Именно 
после Крымской войны, в которой англичане потеряли свою 
кавалерию (Кэрролл знал наизусть стихи Теннисона об 
этом), они стали все пристальнее присматриваться к нашей 
стране, народу, культуре; после Крымской войны, как это ни 
парадоксально, в Англии началась своего рода «русская го­
рячка». Так, например, начали читать русские романы. Романов 
Кэрролл не читал, но он съездил в Россию, побывал в Петер­
бурге, в Москве, на Нижегородской ярмарке. 
После поездки Кэрролла появился первый русский перевод 
«Приключений Алисы». В письмах Кэрролла мы находим 
имя переводчицы — Тимирязева, возможно, сестра К. А. Ти­
мирязева, знаменитого русского ученого, в дальнейшем почет­
ного профессора Кембриджского университета, друга Дар­
вина. 
А вот это кто написал? «В тихий летний вечер, когда садя­
щееся солнце освещает румяным светом все двадцать две 
коллегии старого Оксфорда с их готическими стрелками, с их 
стрельчатыми окнами и прозрачными аркадами, когда длин­
ные тени старых дубов и каштанов ложатся на зеленые лу­
жайки, парки, и стада оленей резвятся на освещенном лугу и 
по теням и сами мелькают как тени и доверчиво подбегают 
к университетским зданиям и келиям студентов... Дисциплина 
университетская похожа на монастырскую, игры учеников 
имеют еще характер детских забав; но зато это долгое дет­
ство приготовляет разумную и здоровую возмужалость...» 
Так кто же автор этого описания? Представьте себе, рус­
ский современник Льюиса Кэрролла известный обществен­
ный деятель А. С. Хомяков. 
Оленей в Оксфорде теперь уже не увидишь, но те же готи­
ческие шпили, дубы и каштаны на месте. Только вот почему 
они держат в тайне точный адрес Льюиса Кэрролла? А иначе 
отбоя от посетителей не будет. Людей, которые занимают 
комнаты Оскара Уайльда, можно только пожалеть. Там, где 
жил Лоуренс, пришлось переставлять стены, чтобы паломники 
оставили их в покое. Но всякий может видеть большой квад­
ратный двор, который Льюис Кэрролл пересекал тысячи 
раз. В местном музее хранится вся его фотоаппаратура. Пря­
мо против колледжа Христовой церкви, на другой стороне 
улицы, антикварная лавка, которую называют «Лавкой 
Алисы». Это там маленькая путешественница встретилась 
со Старой овцой. 
Мир Льюиса Кэрролла вроде бы на месте, и в то же вре­
мя где он, этот мир? Конечно, в книгах Кэрролла, книгах, на­
писанных кристально-чистой прозой. Такой чистой, что ма-
1 1 

лейшее нарушение правильности мысли или слога сразу 
становится заметным. Но этого и добивался Льюис Кэрролл. 
Он хотел, чтобы самые обыкновенные слова освежились, обре­
ли новый смысл, чтобы самые обычные вещи осветились но­
вым светом. Он даже во сне решал задачи, этот Кэрролл, и он 
хотел, чтобы человеческий ум всегда бодрствовал. 
Книга, которую сейчас открывает читатель, будет интерес­
на для тех, кто уже читал «Приключения Алисы» и хотел бы 
познакомиться поближе с их автором. Интересна эта книга 
будет и для тех, кто о Льюисе Кэрролле только слышал. «Что 
за интерес, если в книжке нет картинок!» — думает маленькая 
Алиса. Так вот перед вами книга с толковым текстом и выра­
зительными картинками, которая вводит в жизнь и творчество 
старшего друга Алисы, создателя Страны Чудес. 
Д. Урнов 

Тридцатилетний оксфордский преподаватель математики 
преподобный Чарлз Лютвидж Доджсон сменил белый про­
гулочный костюм и канотье на приличное его духовному зва­
нию платье и сделал педантичную запись в своем дневнике: 
«С Даквортом и тремя девочками Лидделл поднялись по 
реке до Годстоу, выпили чаю на берегу и домой добрались 
только в четверть девятого, пришли ко мне и показали девоч­
кам коллекцию фотографий, а около девяти доставили их на 
квартиру декана». 
Запись датирована 4 июля 1862 года. 
Из последующей записи в дневнике выяснится, что одна 
из девочек, Алиса, попросила: «Расскажите нам, пожалуйста, 
сказку». А Дакворт припомнит, как перед расставанием в тот 
вечер малышка сказала: «Мистер Доджсон, как бы мне 
хотелось, чтобы вы записали для меня приключения Алисы». 
Алиса, Лорина, Гарри и 
Эдит Лидделл, дети декана 
Крайст-Черч (ок. 1858 г.). 
Первые гости Страны Чудес
 1

1
 Большинство фотографий 
в книге принадлежит Льюису Кэр­
роллу. В подписях оговорено, 
если снимки принадлежат друго­
му фотографу или их авторство 
неизвестно (например, «фотогра­
фия конца XIX в.»). 
1 3 

Льюис Кэрролл — молодой 
преподаватель математики 
(здесь ему 25 лет) в колледже 
Крайст-Черч. 
Этот эпизод давно бы канул в викторианское прошлое, не 
будь у высокого и застенчивого холостяка Доджсона, обожав­
шего детей, псевдонима «Льюис Кэрролл» и не выполни он 
просьбу маленькой Алисы Лидделл, написав «Алису в Стране 
Чудес». 
На следующее утро, ожидая лондонского поезда 9.02, 
он встретил на станции Алису со всем ее семейством. Ехали 
они, видимо, порознь, поскольку еще до Паддингтона * у него 
были «записаны заголовки» для сказки, которая первона­
чально называлась «Приключения Алисы под землей». 
Восемь месяцев спустя, в феврале 1863 года, он вернулся 
к старой записи в дневнике и на левом развороте приписал: 
«Сказка... которую я взялся записать для Алисы... завершена 
(по части текста), но над рисунками еще работать и рабо­
тать» *. 
14 

Спустя двадцать пять лет этот давний эпизод предстанет 
в сказочном ореоле: 
«Для начала я отправил свою героиню под землю по 
кроличьей норе, совершенно не думая о том, что с ней будет 
дальше... В процессе работы мне приходили новые идеи, ко­
торые, казалось, возникали сами собой, словно росли на не­
обычном стволе; еще больше идей я добавил годы спустя, 
когда заново переписывал сказку, готовя ее к публикации. 
Много лет протекло с того «золотого полудня», что дал 
тебе рождение, но я могу вспомнить его так же ясно, как 
вчерашний день: безоблачная голубизна неба, зеркало воды, 
лениво скользящая лодка, звон капель, падающих с сонных 
весел, и единственный проблеск жизни среди этой спячки — 
три напряженных личика, жадно внимающих сказочному 
повествованию, и та, кому не может быть отказа, с чьих 
уст сорвавшееся «Расскажите нам, пожалуйста, сказку» 
обернулось непреложностью Судьбы» *. 
Тот «золотой полдень»! С самого начала он видел его в 
романтическом свете. Вот какими стихами открывалась 
книга: 
Июльский полдень золотой 
Сияет так светло, 
В неловких маленьких руках 
Упрямится весло, 
И нас теченьем далеко 
От дома унесло. 
А кончается вступление так: 
И тянется неспешно нить 
Моей волшебной сказки, 
К закату дело, наконец, 
Доходит до развязки. 
Идем домой. Вечерний луч 
Смягчил дневные краски... * 
А может, он им пригрезился, этот «золотой полдень», 
может, их всех подвела восторженная память? В нашем веке 
благоговение, любопытство, скептицизм, педантизм и извест­
ная доля безумия ревностно служат культу Льюиса Кэрролла. 
И нет ничего удивительного в том, что некий исследователь 
его творчества отправился на метеорологическую станцию, 
переворошил старые сводки и выяснил, что в Оксфорде в 
тот полдень было «прохладно и хмуро». 
С 10 часов утра 4 июля 1862 года за сутки выпало 1,17 
дюйма осадков, причем основное количество с двух часов по­
полудни до двух часов утра 5 июля 1862 года. 
Однако будущий каноник Робинсон Дакворт вспоминал 
«прекрасный летний день». Тридцать с лишним лет спустя 
15 

У истоков книг об Алисе. 
«Мост-Форпост» (фотография 
Г. Тонта), откуда летом 
поднимались по реке до 
Годстоу. Гостиница «Форель» 
(фотография Г. Тонта, ок. 
1862 г.). В одну из таких 
прогулок по реке, развлекая 
своих маленьких спутниц 
Алису, Лорину и Эдит Лидделл, 
Кэрролл сочинил почти целико1 
всю сказку о Стране Чудес. 
Другим взрослым в лодке 
был его коллега Дакворт 
(фотография Хиллза и 
Сондерса — верхняя слева). 
Последняя страница 
первоначальной рукописи 
Кэрролла («Приключения Алисы 
под землей», 1864) с 
вклеенной фотографией 
девочки, чьей просьбе 
«записать для меня приключения 
Алисы» сказка обязана своим 
бессмертием. 
17 

и Алиса свидетельствовала: «„Приключения Алисы под зем­
лей" были почти целиком рассказаны в палящий летний 
день, когда под лучами дрожало знойное марево и мы сошли 
на берег неподалеку от Годстоу, чтобы переждать жару под 
стогом сена». 
Итак, главные участники поддержали миф о летнем дне — 
о «золотом полдне», волею поэта ставшем отправной точкой 
рассказа. Что бы там ни писала метеорологическая станция, 
погоде после обеда следовало быть по меньшей мере 
обнадеживающей, чтобы заставить Кэрролла, развлекавшего 
своих гостей, переодеться и вывезти всю компанию на лоно 
природы. 
Дакворт подтверждает импровизаторское происхождение 
сказки: «Я сидел в центре, он — ближе к носу... сказка рожда­
лась буквально у меня под ухом, и Алиса Лидделл, ради 
которой это делалось, была у нас как бы рулевым». Позднее 
Кэрролл рассказал ему, что «просидел целую ночь, записывая 
в большую тетрадь все глупости, какие запомнились». 
Хороши глупости! Сказка гуляет по всему свету, переве­
дена едва ли не на пятьдесят языков, по сей день завоевы­
вает все новые виды искусства, и редкий политик не процитирует 
ее. Кэрролл сам сделал первые рисунки к ней, признал их 
негодными и стал подлинным мучителем профессиональных 
иллюстраторов. Он требовал визуального воплощения своих 
стихов и прозы. Он горячо ратовал за инсценировку «Алисы». 
У него не вызвало протеста появление пишущих машинок, 
автоматических ручек и фонографа. В наши дни он, скорее 
всего, приветствовал бы звуковую запись, трансляцию по радио 
и экранизацию своих произведений, хотя наверняка отбил бы 
руки сценаристам, которые по заказу Уолта Диснея занима­
лись переложением текста для экрана *. 
Но разумеется, Алиса продолжает жить отнюдь не благо­
даря новым средствам выражения и научным истолкованиям. 
За шесть лет до того, как сказка облеклась в слова, Кэрролл 
записал мысль, которая проясняет, но не раскрывает полно­
стью вдохновенную тайну мира книг об Алисе: 
«Вопрос: когда мы спим и, как часто бывает, смутно 
сознаем это и пытаемся проснуться, не говорим ли мы во 
сне таких вещей и не совершаем ли таких поступков, которые 
наяву заслуживают названия безумных? Нельзя ли в таком 
случае иногда определять безумие как неспособность отли­
чать бодрствование от жизни во сне? Мы часто видим сон и 
ничуть не подозреваем, что он — нереальность. «Сон — это 
особый мир», и часто он так же правдоподобен, как сама 
жизнь». 
Как все взрослые, оставшиеся в душе детьми, в юности он 
был, как говорится, занудой. Вот что пишет семнадцатилетний 
подросток: 
1 8 

Алиса перед дверцей в 
дереве. Рисунок Кэрролла 
в рукописи «Приключения 
Алисы под землей». 
Этот сюжетный ход 
Теннил не использовал. 

«Купил новую шляпу, надеюсь, папа не будет возражать, 
поскольку старая очень истрепалась... Еще купил пару пер­
чаток, поскольку летней пары, как выяснилось, у меня 
нет». 
Помеченное маем 1849 года, письмо писалось в безрадост­
ных стенах школы Регби. Незадолго до этого указанное заве­
дение окончил Томас Хьюз (он был старше Доджсона на 
10 лет), его анонимно опубликованная книга «Школьные 
годы Тома Брауна» на восемь лет опередила «Алису в 
Стране Чудес» Доджсона — в те годы уже Льюиса Кэр­
ролла*. 
Впервые «заочные» однокашники встретятся в 1876 году, 
их представят друг другу в конторе издателя Макмиллана, 
где Кэрролл подпишет восемьдесят подарочных экземпляров 
«Охоты на Снарка». Из дневника Кэрролла не явствует, чтобы 
в тот раз они беседовали о старушке-школе, но критическое 
отношение к ней Хьюза разделял и Кэрролл. Едва ли не 
единственное его замечание по адресу школы было таким: 
«Не могу сказать, чтобы школьные годы вызывали во мне 
приятные воспоминания, ни за какие блага не согласился 
Унылую, грубую 
обстановку (снимок 
Старого двора, фотография 
Г. Тонта, и иллюстрация 
А. Хьюза к книге Т. Хьюза 
«Школьные годы Тома 
Брауна», изд. 1869 г.) застал 
в школе Регби домашний 
мальчик, близко к сердцу 
принимавший потерю 
перчаток, о чем уже в Стране 
Чудес будет скорбеть Белый 
Кролик (рисунок Кэрролла). 
2 0 

бы я пережить снова эти три года». Он высказался несколько 
определеннее, когда много позже увидел школьное общежи­
тие с одноместными комнатами: «...если бы в свое время 
я был таким же образом огражден от беспокойства по ночам, 
дневные мучения показались бы мне сущим пустяком». 
Но какими бы ни были эти муки в классе и потом в спальне, 
как бы то ни было, в мае полагалось носить летние перчатки, 
и в письме домой школьник особенно тревожится на этот 
счет. «Дражайший сынок» миссис Доджсон, этот школяр, 
впоследствии ставший Льюисом Кэрроллом, был помешан, 
как это ни смешно, на том, что зимой и летом на улицу 
необходимо выходить в перчатках. Перчатки — деталь тща­
тельно продуманного одеяния человека, чья жизнь в основном 
проходит в стенах колледжа, родительского дома, картинных 
галерей, театров, пассажирских вагонов. Выбраться наружу 
означало: здоровый моцион, взбадривающая прогулка по реке 
или вдоль морского побережья, игра в крокет по правилам, 
учрежденным самим Кэрроллом, хорошо подготовленная, 
с большим багажом поездка в южные графства, несколько 
вылазок на север и — как это ни удивительно — путешествие 
в Россию, единственная поездка Кэрролла за границу. Канотье 
надевалось только на реку, в остальных случаях на голове 
должен быть цилиндр, на руках — перчатки. Потерять ци­
линдр было вещью немыслимой, невозможность отыскать 
2 1 

Обилие домашней 
прислуги составляло 
непременное условие 
добротно и продуманно 
устроенного мира, в который, 
ни минуты не сомневаясь в 
его целесообразности, 
вступил Льюис Кэрролл. 
Рисунок У. Крейна из книги 
«Раз-два, засучи мне рукава» 
(1873). 
куда-то сунутые или где-то забытые перчатки повергала в па­
нику, которая слышится в стенаниях Белого Кролика: 
«Где же я их обронил?» 
Он вырос в среде, где, кроме сестер, было кому отыскивать 
затерянные вещи — имелись слуги. Переехав в деревню Крофт 
(это второй дом его детства), отец Кэрролла записал: «Теперь 
нет никакой надежды сократить хозяйственные расходы — 
совершенно необходимо взять еще одну служанку, наполовину 
горничную, наполовину кухарку». Для Белого Кролика совер­
шенно естественно кричать: «Мэри-Энн! Мэри-Энн! Неси-ка 
сюда перчатки! Да поторапливайся!» И Алиса вправе думать: 
«Он, верно, принял меня за горничную. Вот удивится, когда 
узнает, кто я такая!» 
2 2 

«Сказочные кухарки» 
(Эвелин Дьюбор и Кэтлин 
О'Рейли) — домашняя тема, 
по Льюису Кэрроллу. Эта 
художественная фотография 
сделана в 1870-е годы, когда 
его занятия фотографией 
уже подходили к концу. 
Если поначалу нас озадачит, что семнадцатилетний школь­
ник тревожится в письме о перчатках, то скоро выяснится, 
что он писал в своих письмах решительно обо всем и со 
временем стал самым неутомимым эпистолярным автором 
в истории английской письменности. Пожалуй, даже рекорд­
сменом. Когда ему исполнилось двадцать девять лет, он завел 
журнал, где вел учет (и кратко излагал содержание) всей 
приходящей и исходящей корреспонденции. «Я должен писать 
в год около 2000 писем», — подсчитывал он. За тридцать семь 
лет в журнале зафиксировано 98 921 письмо, причем последнее 
он отправил незадолго до смерти в 1898 году *. Он не только 
стремился приобрести разнообразные знания, но и спешил ими 
поделиться и потому сочинил брошюру под названием «Во-
2 3 

24 

семь-девять мудрых слов о том, как писать письма», где 
рекомендовал прежде надписать адрес и наклеить на конверт 
марку, а уж потом приниматься за письмо. 
Предусмотрительно — да, более предусмотрительный че­
ловек и не садился за письменный стол (иногда, впрочем, он 
писал, стоя за конторкой). Это был человек добросовестный, 
щепетильный, привередливый и педантичный. Свои таланты и 
перо он эксплуатировал нещадно. «Справочник по Льюису 
Кэрроллу» приводит исчерпывающий список «всех изданий, 
напечатанных и выпущенных в свет Доджсоном с 1845 года 
по 1898-й». Это 255 публикаций *. При его способностях и 
прилежании, не изведав тягот войны и революции, преврат­
ностей внешней политики и экономического спада, далекий 
от промышленности и даже от торговли, во многих своих 
сочинениях, надо признаться, наш оксфордский преподава­
тель-холостяк загорался не от божьей искры. Среди его 
публикаций «Соревнования по теннису: верные правила при­
суждения призов, с обоснованием ошибочности ныне дей­
ствующих правил» (1883), «Элементарное руководство по 
теории детерминантов» (1867), «Принципы парламентского 
представительства» (1884), «Круглый бильярд» (1889). Зато 
в обеих сказках, написанных для детей, и в некоторых прево­
сходных стихах он открыл такие грани фантазии и поэзии, 
Неутомимый корреспондент 
(возможно, не имеющий 
равного себе в истории), 
Кэрролл любил 
посылать детям рисованные 
письма. На рисунке — 
письмо-ребус, отправленное 
в октябре 1869 г. 
Джорджине Уотсон, дочери 
преподобного Дж. У. Уотсона. 
Не прошло и нескольких 
месяцев после опубликования 
«Сквозь зеркало», а 
Бармаглот уже обрел 
достаточную известность, 
чтобы «Панч» (16 марта 
1872 г.) мог привлечь его к 
сатирическому комментарию 
на «дело Тичборна» (рисунок 
называется «Чудовище 
повержено»). * 
25 

которые по-новому осветили природу нашего воображения 
и мышления, раздвинув их возможности. 
Часто отмечалось, что в публичных выступлениях Льюиса 
Кэрролла цитировали (и перевирали) почти столько же, 
сколько Шекспира, хотя у Шекспира было преимущество 
почти в три века. 
И безусловно, только Шекспиру уступает Кэрролл тьмой-
тьмущей сказанных по его поводу мудреных слов. Если с точки 
зрения автобиографической Шекспир удовлетворился в соне­
тах безыскусным и горьким рассказом о своей страсти к 
другу и любимой, то Кэрролл исписал о себе горы бумаги. В не­
иссякаемом потоке писем, в тринадцати томах дневников, 
которые он пунктуально вел с 1854 года почти до самой 
смерти, в сумбурных предисловиях, в статьях и других 
литературных работах — всюду он выставлял себя напоказ, 
а все-таки тайных глубин не раскрыл. Может, нечего было и 
раскрывать? Может, и не было ничего таинственного за 
священническим облачением и пристойно академическим об­
разом жизни? И не было ничего загадочного в его симпа­
тиях? Его дневники представляют собой перегруженный де­
талями памятник уловок. 
Картина друга Кэрролла, 
художника-прерафаэлита 
А. Хьюза «Дитя дровосека» 
(1860). Здесь то же 
настроение, каким овеяны 
первые страницы «Алисы в 
Стране Чудес». 
2 6 

И понятно, что читатели, критики, поклонники и специали­
сты снова и снова исследуют и перетолковывают его при­
хотливые сооружения и даже площадки, которые он не стал 
застраивать. Когда задумываешься о море истолкований и ги­
потез, в центре внимания которых книги об Алисе и жизнь 
ее создателя, то невольно напрашивается мысль, что люди 
пытаются взять реванш за всепобеждающую магию Страны 
Чудес, Зазеркалья, Снарка. Что она такое, эта магия? Кто был 
этот человек? Чем он жил? Нельзя ли все это как-нибудь 
объяснить? 
Нет сомнения в том, что подготовленные Мартином Гард­
нером «Аннотированная Алиса» и «Аннотированный Снарк» 
разделят судьбу бестселлеров *. Их курьезная ученость — 
Эдит Лидделл, младшая 
сестра Алисы, умершая 
в 1876 г. 
27 

штука забавная, ведь даже на минуту не допускается, что 
«Алиса» и «Снарк» — детские книги. Требования разъяснить 
свою мысль порядочно досадили Кэрроллу, и он отвечал на 
них, как полагается поэту. В 1880 году он писал: «Я получил 
Ваше письмо... Вы спрашиваете: «Отчего Вы не объясните 
"Снарка"?» Отвечаю: «Оттого что не могу. Как можно объяс­
нить то, чего не понимаешь сам?» 
В 1896 году, спустя двадцать лет после напечатания 
поэмы, он снова пишет: «В чем смысл "Снарка"? Боюсь, мне 
нужен был не смысл, а бессмыслица! Однако, как вы знаете, 
слова означают больше, нежели мы полагаем, пользуясь ими, 
и поэтому книга должна означать нечто большее, чем рассчи­
тывал сказать автор. Поэтому, какой бы смысл ни находили 
в книге, я его приветствую — в этом ее назначение». 
Такое чрезмерное упрощение — только уловка, из подоб­
ных уловок соткан его характер. Человек совершенно особой 
душевной организации, он весьма заботился о своем обще­
ственном облике. То, что он неукоснительно исполнял роль 
оксфордского преподавателя, никак не уменьшало интереса 
окружающих к его персоне. Замечательна быстрота, с которой 
его племянник, Стюарт Доджсон Коллингвуд, менее чем 
через год после его смерти опубликовал первую из множе­
ства биографий Кэрролла, где писал: «Если эти Воспоминания 
помогут составить более полное представление о человеке, 
узнав которого нельзя было его не полюбить, то я трудился 
не зря» *. В начале века интерес к Кэрроллу поувял, но затем 
как противоядие против кошмаров первой мировой войны он 
вновь ожил и более уже не угасал. О неослабевающей притя­
гательности Кэрролла с изумительной проницательностью 
писала Вирджиния Вулф: «Если у оксфордской профессу­
ры XIX века была некая суть, этой сутью был он. Он отли­
чался такой добротой, что сестры его боготворили; такой чи­
стотой и безупречностью, что его племяннику решительно не­
чего о нем сказать... Но за этой прозрачной чистотой был 
необычайно твердый кристалл. В нем было скрыто детство... 
Оно осталось в нем целиком, во всей полноте... он сумел сде­
лать то, что больше никому не удалось, — он сумел вернуться 
в мир детства; сумел воссоздать его так, что и мы становимся 
детьми... обе книги об Алисе — книги не детские; это един­
ственные книги, в которых мы становимся детьми». 
Этот «необычайно твердый кристалл», это утаенное дет­
ство и было его сокровенной жизнью, ее отразили обе книги 
об Алисе и некоторые поэмы, а питало ее постоянное общество 
маленьких друзей. Когда он говорил с ними, ему не мешало 
заикание. Он попросту становился одним из них, нравилось 
им это или нет — а очень многим нравилось. Это немеркну­
щее детство совокупно с фантазией и поэзией, время от време­
ни обретавшими выражение, было реальностью. Сорок семь 
2 8 

лет жизни и службы в Крайст-Черч (из них тридцать он про­
жил на одной квартире) были жизнью ради жизни, фантазия 
находилась в узде и доставляла материальное благополучие, 
но в духовном отношении это была сама нереальность. 
Минута творения, святая минута слияния, после которой 
собранность сменяется расслаблением, а возможность 
рождает чудо, — вот поэтическая реальность. Таковой она 
была для Льюиса Кэрролла. И при надлежащем старании 
ему удавалось достичь ее. К ней побуждали его маленькие 
приятельницы. Эта реальность рождала мощной силы фанта­
зию, которая кружила головы взрослым, а на многих детей 
наводила скуку и оторопь, притворяясь порождением дет­
ского ума. 
Эта могучая сила, эта реальность Льюиса Кэрролла-
поэта берет свое начало в безмятежном пасторском доме, 
где 27 января 1832 года родился Чарлз Лютвидж Доджсон. Это 
было время политических и общественных потрясений — 
Мельница на Иффли 
(Оксфорд) — еще одна 
излюбленная стоянка на реке. 
Истории, которые 
рассказывал на прогулках 
Кэрролл, «в свой солнечный 
полдень рождались и умирали, 
подобно летней мошкаре», 
и выжили и остались только 
приключения Алисы. 
Фотография Г. Торна (ок. 
1875 г.). 
2 9 

Силуэт маленького 
Чарлза. Внизу — 
пасторский дом в Дэрсбери 
(Чешир), где прошло его 
раннее детство. Дом 
сгорел, остался только 
колодец. 
Силуэты родителей 
Чарлза. 
3 0 

в Европе революция, в Англии проходит билль о реформе, 
спасший страну от кровопролитных мятежей. За два года 
до этого в Англии был пущен первый пассажирский поезд, 
и в первые год-два жизни нашего новорожденного мир стре­
мительно менялся. В Британской империи было упразднено 
рабство (пострадавшим плантаторам выплатили 20 миллио­
нов фунтов стерлингов компенсации). Впервые было принято 
эффективное фабричное законодательство, по которому запре­
щалось брать на хлопкопрядильные фабрики детей моложе 
девяти лет. Закон о бедных от 1834 года возлагал на обще­
ство заботу о безработных, но Чарлзу едва исполнилось пять 
лет и только-только успела короноваться Виктория, когда 
Диккенс начал публикацию отдельными выпусками «Оливе­
ра Твиста», где заклеймил бесчеловечный режим работных 
домов. 
Письмо же из школы, в котором идет речь о перчатках, 
относится ко времени, когда он прочел первый выпуск «новой 
истории Диккенса» — «Давида Копперфилда» (1849): «Он 
предполагает рассказать историю своей жизни и начинает 
с рождения и детства — событий почти никаких, зато не­
которые характеры и эпизоды очень хороши». 
Мир сельского Чешира, где в полутора милях от деревушки 
3 1 

Дэрсбери прямо в поле стоял пасторский дом, был далек от 
тех общественных катаклизмов, которые на собственном 
опыте изведал и предал страстному обличению молодой 
Диккенс. 

Каталог: pdf


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8




©stom.tilimen.org 2023
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет