Своеобразие дефиниции в различных функциональных стилях как разновидностях типов мышления



Дата08.03.2018
өлшемі351.19 Kb.
#60346
түріАвтореферат

На правах рукописи


Трусов Владимир Евгеньевич


Своеобразие дефиниции в различных функциональных стилях

как разновидностях типов мышления

(на материале научного и художественного стилей)
Специальность 10.02.19 – Теория языка
АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Саратов, 2008

Работа выполнена на кафедре теории, истории языка и прикладной лингвистики Саратовского государственного университета имени Н.Г. Чернышевского.
Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор Борисова Мара Борисовна
Официальные оппоненты:


  • доктор филологических наук, профессор Хижняк Сергей Петрович

  • кандидат филологических наук, доцент Банникова Инесса Александровна


Ведущая организация: Удмуртский государственный университет

Защита состоится « 10 » декабря 2008 г. в 16-00 час. на заседании диссертационного совета Д 212.243.02 при Саратовском государственном университете им. Н.Г. Чернышевского (410012, г. Саратов, ул. Астраханская , 83), в XI корпусе.

С диссертацией можно ознакомиться в Зональной научной библиотеке Саратовского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского.

Автореферат разослан « 30 » октября 2008 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета Ю.Н. Борисов

Реферируемая диссертация посвящена исследованию дефиниции в аспекте функциональных стилей как реализации различных типов мышления.

До недавнего времени дефиниция (определение) являлась предметом изучения сугубо формальной и философской логики; с этой точки зрения, её исследованию посвящено немало работ как в отечественной, так и в зарубежной науке [Robinson 1951; Горский 1974; Попа 1976 и др.]. В настоящее время, в связи с активным изучением научной речи и индивидуального стиля ученого, а также с появлением термина «художественная дефиниция» [Ханпира 1983], разработка теоретических аспектов определения стала актуальной в лингвистической плоскости и, в частности, в функционально-стилевом аспекте.

Сформировавшаяся в функциональной стилистике точка зрения, согласно которой каждый из стилей литературного языка соотносится с особым типом работы мышления (Б.Н. Головин, М.Н. Кожина, М.П. Котюрова, Д.М. Поцепня и др.), принята за основу данной работы. Дефиниция, с одной стороны, как мыслительная операция, а с другой – как феномен научной и художественной речи (по Аристотелю, «речь, обозначающая суть бытия вещи» [Аристотель 1978: 352]) служит проявлением определенного типа мышления.

В логике под дефиницией понимают «внутрилингвистическую операцию, устанавливающую отношение синонимии между двумя лингвистическими выражениями» [Попа 1976: 103]. Объектом данного исследования являются теоретические дефиниции (научные определения, используемые ученым в процессе создания и экспликации научной теории) и художественные (свойственные художественной речи и являющиеся особым средством речевой выразительности).



Целью исследования является установление специфики типичных художественных и научных (теоретических) дефиниций и, через их сопоставление, дальнейшая разработка проблемы специфики научного и художественного мышления. Для достижения этой цели решаются следующие задачи:

а) создание типологии дефиниций, встречающихся в текстах каждого из стилей;

б) сопоставление типов дефиниций с целью определения их функциональной специфики в каждом из стилей;

в) определение объема понятия «художественная дефиниция»;

г) выявление общности и специфики семантической и синтаксической структуры дефиниций в рамках конкретных индивидуальных стилей ученых и идиостилей писателей;

д) рассмотрение общих закономерностей научного и художественного мышления, отражающихся в дефинициях;

Исследование ведется в русле функциональной стилистики, которая рассматривает стилевые системы различных языков в их единстве и целостности. В этой связи материалом исследования служат не только русские научные и художественные тексты, но и англоязычные тексты, а также русские переводы французских афористических текстов (переводной текст и текст оригинала в рамках данного исследования рассматриваются как «составляющие одного дискурса, представляющего собой возможный мир, эксплицированный средствами разных языков» [Сулименко 2008: 181]). Привлекаются научные работы известных лингвистов XX века; русских: И.А. Бодуэна де Куртенэ, Б.А. Ларина, А.М. Пешковского, С.Г. Ильенко, Ю.С. Степанова, О.Б. Сиротининой; англоязычных: Дж. Лич, Д. Шиффрин и др. Материал по художественному стилю составляют поэтические и афористические тексты как русских авторов (К. Прутков, И. Бродский), так и англоязычных (А. Бирс, Э. Дикинсон) и французских писателей (переводы Ларошфуко и Вовенарга), в рамках идиостилей которых актуально использование художественной дефиниции.

Состав проанализированного материала - около 700000 словоупотреблений (всего более 250 теоретических дефиниций и 180 художественных).



Актуальность данной работы заключается в том, что она построена в русле исследований, разрабатывающих одну из дискуссионных проблем лингвистики – соотношение функциональных разновидностей, или стилей, литературного языка. Получает дальнейшую разработку концепция индивидуального стиля (ученого) и идиостиля (писателя). Рассмотрение художественной дефиниции органически связано и с таким актуальным направлением, как исследование художественного (в частности, метафорического) мышления в его соотношении с теоретическим (научным).

Научная новизна исследования состоит в том, что сопоставление научной и художественной дефиниций впервые подвергается специальному изучению как важный дифференциальный признак типов мышления и соответственно стилей литературного языка – научного и художественного – на материале научных работ и художественных произведений на русском и английском языках, а также русских переводов с французского языка. Своеобразие дефиниции впервые рассматривается в функционально-стилевом аспекте.

Теоретическая значимость работы состоит в возможности её использования для дальнейшей разработки основных проблем современной функциональной стилистики и речеведения, так как в ней представлена новая интерпретация иностилевых заимствований как проявления взаимодействия различных типов мышления. Эти заимствования в теоретических и художественных дефинициях подтверждают тезис об отсутствии непроходимых границ между стилями литературного языка; системный характер иностилевых вкраплений в рамках индивидуального стиля ученого или идиостиля писателя свидетельствует о распространенности такого явления, как синтез логико-аналитического и ассоциативно-метафорического мышления в научном и художественном стилях.

В ходе исследования использовались следующие методы: контекстологический, семантико-стилистический, интерпретационный, а также элементы компонентного анализа.



Практическая ценность данной работы состоит в том, что её результаты могут применяться в вузовской практике: в лекционных курсах по теории языка, семасиологии, общей стилистике и интерпретации текста, стилистике художественной речи, при составлении спецкурсов по этим дисциплинам, а также при написании курсовых и дипломных работ по проблемам теории языка и стилистики.

На защиту выносятся следующие положения:



  1. Существенные признаки понятия, реализуемые в дефиниции, имеют ядерный и неядерный сегменты. Ядерные признаки фиксируются всеми толковыми словарями, в то время как для многих теоретических дефиниций, раскрывающих содержание научного понятия, характерно наличие неядерных дополнительных признаков, актуальных в контексте конкретной научной теории. В художественной дефиниции, характеризующей художественное понятие, совмещение её определяемого и определяющего компонентов происходит за счет особых окказиональных признаков, актуальных для писателя и отражающих его индивидуальную картину мира. Эти признаки расширяют сигнификативный слой значения слова, приписывают ему «окказиональный» сигнификат, реализующийся не в языке, а в речи.

  2. Теоретические дефиниции, раскрывающие содержание новых терминов, могут быть порождением взаимодействия логико-аналитического мышления и творческой интуиции, служащей атрибутом ассоциативно-метафорического мышления. В свою очередь, явление имитации логической формы определения в художественном стиле говорит о распространенности явления синтеза логико-аналитического и ассоциативно-метафорического мышления в контексте идиостилей ряда писателей.

  3. Установлено, что главной функцией теоретического определения является компрессия научного языка (компрессорная функция), в то время как основной функцией художественной дефиниции является эстетически значимая характеристика понятия (характеризующая функция). В науке, даже в случае наличия метафорических вкраплений в дефинициях, нельзя говорить об их эстетической функции, которая является прерогативой исключительно художественного определения, нередко играющего активную роль в структурно-семантической организации целостного текста.

  4. Термин «художественная дефиниция», который традиционно обозначает дефиницию метафорическую, на самом деле, объемлет круг семантически разнородных языковых явлений. В работе предлагается типология художественных дефиниций, в рамках которой выделяются: а) компаративные дефиниции (представленные метафорой в форме идентифицирующего предложения) и б) имитирующие дефиниции, воспроизводящие структуру логического определения (в составе последних выделяются дефиниции-парадоксы и квазилогические дефиниции).

  5. Художественная дефиниция – особое выразительное средство, которое, вследствие многообразия своих семантических типов (при инвариантной структуре «предложения тождества»), не сводимо к какому-либо одному виду речевой выразительности. Она может функционировать и как разновидность тропа - метафоры, и как особая стилистическая фигура – «фигура мысли».

Апробация работы. Результаты исследования обсуждались на конференциях молодых ученых в г. Саратове (2006 и 2007 г.), международной филологической конференции в г. Барнауле (2006 г.), на XXXVII Международной филологической конференции в г. Санкт-Петербурге (2008 г.), а также на заседаниях кафедры теории, истории языка и прикладной лингвистики Саратовского государственного университета. По теме исследования опубликовано 7 статей, одна из них – в издании, рекомендованном ВАК РФ.

Структура работы. Работа состоит из введения, теоретической главы, двух практических глав, заключения, приложения, включающего в себя переводы цитируемых стихотворений и список источников, а также списка использованной литературы.

Содержание диссертации.

Во введении обосновывается выбор темы, актуальность и новизна исследования, его теоретическая значимость и практическая ценность, определяются цели и задачи работы, аргументируется выбор материала исследования, указываются методы исследования, формулируются положения, выносимые на защиту.



Глава 1 «Учение о дефинициях в его взаимосвязи с теорией функциональных стилей языка» состоит из четырех разделов.

Первый раздел «Специфика научного и художественного стилей языка как разновидностей типов мышления» посвящен основным положениям функциональной стилистики. Функциональный стиль (или разновидность) литературного языка традиционно определяется как «общественно осознанная и функционально обусловленная совокупность приемов употребления, отбора и сочетания средств речевого общения в сфере того или иного общенародного, общенационального языка» [Виноградов 1955: 73]. Сформированное В.В. Виноградовым учение о функциональных стилях нашло свое продолжение в трудах таких ученых, как Б.Н. Головин, М.Б. Борисова, Д.Н. Шмелев, В.Г. Костомаров, М.Н. Кожина, М.П. Котюрова, и др. Это учение породило особое научное направление в отечественной лингвостилистике – функциональную стилистику.

Однако, несмотря на детальную разработанность теории функциональных стилей, вопрос о самом их существовании был дискуссионным на всех этапах развития функциональной стилистики и остается таковым по сей день. Уже в 1950-х г.г. XX века, в ответ на работы Ю.С. Сорокина [Сорокин 1954], В.В. Виноградов ввел серьезное уточнение своего определения стиля, указав, что стили языка не являются замкнутыми; они могут «частично смешиваться и проникать друг в друга» [Виноградов 1955: 71]. В дальнейшем тезис отсутствия непроходимых границ между стилями был поддержан рядом ученых, в том числе, Д.Н. Шмелевым, который, признавая объективное существование функциональных разновидностей русского языка, утверждал, что идея стиля есть не что иное, как научная абстракция [Шмелев 1977].

В современной русистике, однако, существует тенденция к отказу от идеи функциональных стилей как таковой. Наиболее ярко это проявляется, в частности, в работах В.Г. Костомарова, который предлагает вместо термина «стиль» использовать понятие «конструктивно-стилевого вектора», задающего ориентацию речи ученого, писателя, журналиста и т. д. [Костомаров 2005]. Однако эта теория постулируется ученым не как универсальная, а лишь как соответствующая реалиям современного русского языка.

В настоящей работе мы исходим из идеи объективного существования функциональных разновидностей языка, признавая, тем не менее, что, поскольку сама модель стиля является научной абстракцией, взаимопроникновение стилевых элементов широко распространено и совершенно неизбежно. Однако доминанты стиля, имеющие экстралингвистическую природу, присутствуют в любом тексте данной функциональной разновидности литературного языка, несмотря на частотность и распространенность отклонений от нормы стиля, его «эталона».

Каждый из функциональных стилей языка соотносится с определенными формами мышления. Таким образом, можно говорить как о научном и художественном мышлении в целом, так и о частных типах мышления, реализующихся в языке науки и художественных произведений (так, доминирующим типом мышления ученого, несомненно, является логико-аналитический, а писателя – ассоциативно-метафорический). Необходимо учитывать и фактор когнитивных стилей, или индивидуальных стилей мышления (рационального, эмпирического и метафорического), теория которых активно разрабатывается как в современной когнитивной психологии [Холодная 1990], так и в лингвостилистике [Котюрова 1997; 2000].

Научный стиль соотносится с познавательной, обобщающей, аналитико-синтетической работой мышления. Художественный же стиль соотносится с художественной, эстетической деятельностью людей, с образно-эмоциональной и эстетической работой мышления.

Во втором разделе «Индивидуальный стиль ученого и идиостиль писателя как лингвистико-когнитивные категории» рассматривается актуальная для современной стилистики проблема идиостиля в его взаимосвязи с мышлением ученого / писателя, его типами и стилями. При изучении того или иного языкового феномена в функционально-стилевом аспекте невозможно исходить лишь из набора экстралингвистических доминант стиля: следует учитывать и специфику индивидуального стиля автора (идиостиля). При рассмотрении индивидуального стиля ученого учитываются, в первую очередь, работы представителей Пермской лингвостилистической школы (М.Н. Кожина, М.П. Котюрова, В.Н. Салимовский и др.), в рамках которой этот феномен является членом дихотомии «стереотипность научной речи / индивидуальное творчество»: научный стиль изложения (как и всякий другой) представляет собой единство стереотипных и свободных языковых единиц. При этом стереотипные единицы образуют «каркас» научного текста, задают его «эталон».

Проблема идиостиля писателя (ранее в стилистике использовался термин «стиль писателя», близкий понятию идиостиля) получает в современной лингвостилистике гораздо более подробное освещение, нежели стиль речи ученого. В связи с когнитивной природой понятия «идиостиль», обозначающего особое отношение внутреннего мира художника слова и его мышления к воссоздаваемой им реальной действительности, его специфика во многом определяется индивидуально-авторской картиной мира, которая служит особым проявлением общеязыковой картины мира (с этой точки зрения, показательны работы создателя понятия концептосферы Д.С. Лихачева, а также Д.М. Поцепни, В.И. Карасика, И.А. Тарасовой и др.).

В третьем разделе «Дефиниция в формальной логике. Специфика теоретической дефиниции» рассматриваются основные положения логической теории определения применительно к специфике теоретической (научной) дефиниции и научного мышления.

Логика дефиниции глубоко разработана в «Топике» Аристотеля [Аристотель 1978]. В новейшее время она была подвергнута основательному изучению в работах К.Попа [1976], Д. Горского [1974], Г. Клауса [1960] и ряда других исследователей. Аристотелеву теорию дефиниции можно рассматривать как набор жестко структурированных норм, регламентирующих правила построения единственно истинного определения (среди этих правил, в частности, есть предписания определять понятие через ближайший род и вид, избегать в дефиниции метафор и двусмысленных выражений и т.д.).

Несмотря на громадную заслугу Аристотеля в разработке первой в истории философской мысли теории дефиниции, современная наука считает ряд её положений устаревшими. В частности, логика уже давно перешла на позиции «дефинитивного плюрализма», согласно которому для одного понятия можно создать не одно, как считал Аристотель, а целый ряд отличающихся в нюансах определений, которые все же можно будет признать истинными.

В свете функционально-стилевого аспекта исследования дефиниции особенно важным представляется тот факт, что правила Аристотеля, его модель «эталонного определения» справедлива лишь в отношении тех языковых единиц, которые образуют стереотипический каркас того или иного стиля языка. Отклонения от этой модели встречаются очень часто в научной речи и особенно в художественной.

Современные научные тексты практически не могут существовать без логических дефиниций, ибо без них невозможно ни введение новых терминов, ни экспликация точки зрения ученого. Для научного стиля характерен особый вид определения – теоретическая дефиниция, которая в логике выделяется наряду с дефиницией повседневной, встречающейся как в обиходной речи, так и в кратких, неакадемических толковых словарях. Логично сопоставить эти типы определения с видами понятий: повседневная дефиниция раскрывает содержание обиходного понятия, в то время как теоретическая – научного.

В научных текстах дефиниция способствует сокращению, концентрированию информации, её особой компрессии (связано это с тем, что в основе дефинирования лежит процесс кодирования выражения естественного языка в сжатой форме термина, либо вводимого вновь, либо переосмысляемого). Таким образом, главную функцию дефиниции в научных текстах мы можем назвать компрессорной.

В четвертом разделе «Специфика художественной дефиниции» раскрываются специфические черты и особенности данного художественного средства в сопоставлении с повседневной и теоретической дефиницией.

Термин «художественная дефиниция» впервые в отечественной науке был введен Э.И. Ханпирой в работе, посвященной этому художественному приему [Ханпира 1983]. Под художественной дефиницией автор работы понимает прием «раскрытия содержания художественного понятия посредством явной дефиниции» [Там же: 235].

Поскольку предметом дефинирования в художественных определениях являются не обыденные или научные понятия, а художественные, очевидна их «ошибочность» с точки зрения логики: в них происходит систематическое нарушение правил Аристотеля, проявляющееся наиболее ярко в образной, чаще всего метафорической, природе многих художественных дефиниций.

В работе Ханпиры семантическая осложненность определяемого художественной дефиниции трактуется как наличие у него «окказионального сигнификата», приписываемого слову образным, поэтическим мышлением. Этот особый окказиональный компонент значения слова – принадлежность сугубо речи (ведь языку он неизвестен).

Таким образом, как значение слова, так и его дефиниция претерпевают в художественной речи, в контексте определенного художественного произведения, особую эстетическую трансформацию. Один из наиболее ярких примеров такой трансформации – сочетание лексических единиц, принадлежащих к разным лексико-семантическим группам и полям на базе некоего переноса значения. Эффект от такого сочетания – создание метафоры, поэтому образный тип художественной дефиниции мы называем дефиницией-метафорой. Нередко дефиниция-метафора образует образный (метафорический) контекст, состоящий из слов поддерживающих семантическую двуплановость образного слова. Этот контекст, обладая особой эстетической функцией, мотивирует семантическую связь между двумя неродственными понятиями.



Глава 2 «Дефиниция в научном стиле: семантика тождества» посвящена анализу теоретических дефиниций, выявлению своеобразия их семантической и структурной организации сквозь призму их функционально-стилевой обусловленности.

В первом разделе «Предварительные замечания: дефиниция и описание» выявляется специфика теоретической дефиниции в сопоставлении с научным описанием. Бесспорно, что феномены определения и описания – весьма близкие категории; в сущности, они представляют собой два способа раскрытия содержания научного понятия. В отличие от дефиниции, описание – это перечисление существенных признаков понятия вне синтаксической конструкции тождества.

Описания с минимальным экспликативным контекстом (занимающим один абзац или его часть), которые можно преобразовать в эквивалентные определения, мы относим к разряду описательных дефиниций. Например: «Фразеологические единства являются потенциальными эквивалентами слов, и в этом отношении они несколько сближаются с фразеологическими сращениями, отличаясь от них семантической сложностью своей структуры, потенциальной выводимостью своего общего значения из семантической связи компонентов» [Виноградов 1972: 26]. Описательные дефиниции, конечно, следует отличать от научного описания с расширенным экспликативным контекстом, целью которого является уже не перечисление существенных признаков научного понятия, а создание всеобъемлющей (по возможности, включающей как можно больше признаков) его характеристики. Контекст такого описания занимает уже не один абзац, а целый раздел научной статьи, монографии и т.п.

Во втором разделе «Ядерный и неядерный сегменты семантической структуры теоретической дефиниции» рассматриваются типы существенных признаков научного понятия в сопоставлении с понятием обиходным. Дефиниции терминов, содержащиеся в толковом словаре (которые рассматриваются логиками как повседневные определения) нередко отличаются от собственно теоретических определений, содержащихся в научных трудах, набором эксплицируемых в них существенных признаков понятия (термин «существенный признак» заимствуется нами из логической теории определения). Если все толковые словари – и краткие, и академические – должны фиксировать некое ядро научного понятия, иначе говоря, ядерный сегмент его существенных признаков, то теоретическое определение, вкупе с ядерными признаками, реализует также и ряд неядерных дополнительных признаков, актуальных для данной научной теории, а также для контекста данного конкретного научного труда.

Так, дефиниция морфемы, предложенная И.А. Бодуэном де Куртенэ («Морфема – это любая часть слова, обладающая самостоятельной психической жизнью и далее неделимая с этой точки зрения»), эксплицирует два существенных видовых отличия: а) психичность морфемы, её значимость и двусторонность и б) минимальность этой единицы. «Популярный» краткий «Толковый словарь русского языка» С.И. Ожегова, при этом, фиксирует лишь один из этих существенных признаков – признак значимости: «В грамматике: значимая часть слова (корень приставка, суффикс)» [Ожегов 1970]. В то же время, академический словарь, дефиниции которого опираются в большей степени на существующие теоретические определения, фиксирует оба признака («минимальная значимая составная часть слова» [БАС]). Таким образом, признак минимальности морфемы как значимой единицы языка можно рассматривать как неядерный и дополнительный (другой тип неядерных признаков, окказиональный, актуален, главным образом, для художественной речи).

Критерий актуальности того или иного неядерного дополнительного признака, реализуемого в дефиниции, включает в себя ряд составляющих:

А) то обстоятельство, что теоретические дефиниции являются «органическим компонентом теоретической системы» [Горский 1974: 92];

Б) детерминированность теоретической дефиниции контекстом данного научного труда, его целями и задачами, а также «актуальным» контекстом главы, раздела и т.п.;

В) обусловленность структуры теоретического определения системными закономерностями индивидуального стиля ученого.

В третьем разделе «Проблема стереотипической нормы теоретической дефиниции» научное определение рассматривается как совокупность стереотипных и индивидуальных языковых единиц. При этом за «эталон» стереотипности принимается комплекс правил построения дефиниции, изложенный Аристотелем в «Топике».

Первое фундаментальное правило Аристотеля состоит в том, что дефиниция должна строиться через ближайший род и видовое отличие (такой тип определения в современной науке называется классифицирующим). Действительно, большинство теоретических определений отвечает этому правилу, ср.: «Предложение – это самостоятельная единица текста, формирующаяся на основе предикативной единицы и образующая разные типы высказывания» [Сиротинина 2006:5]; A lemma is a lexeme or dictionary headword, which is realized by a word form[Gumperz 2003: 305].

Однако случаи нарушения этого правила, связанные с употреблением других видов логических дефиниций, весьма распространены в научном стиле. Так, частотны определения через «метаимена» (такие, как «совокупность», «ряд», «форма», «принцип», «система»; в англоязычных текстах “a set of”, “a group of”, “sum total” - и т.д. – т.н. идентифицирующие дефиниции): Discourse markers are one set of linguistic items that function in cognitive, expressive, social, and textual domains” [Schiffrin 2003: 54]. Распространены в научной речи и неявные дефиниции, используемые преимущественно в различных аксиоматических теориях, которые применяются, в том числе, в лингвистических исследованиях: «Отношение называется симметричным, если всякий раз, как какие-либо два элемента находятся в этом отношении, те же элементы, но взятые в обратном порядке, тоже находятся в этом отношении» [Степанов 1975: 201]; A clause is temporally sequenced if it has past time reference and refers to the next event in a story line[Myhill 2003: 168].

Среди других требованиий Аристотеля следует выделить норму, согласно которой объем определяемого понятия должен совпадать с объемом определяющего (т.н. «правило взаимозаменимости», то есть синонимичности левой и правой части дефиниции). Это правило также не абсолютно. В научной речи нередко встречаются неполные определения, в которых объем определяющего термина либо превосходит объем определяемого, либо уступает ему: «Лексема – синкретизм смыслов, иногда противоречивых и все же имеющих общее функциональное ядро» [Виноградов 1976: 372].

Помимо этих норм, Аристотель также настаивает на недопустимости противоречия и порочного круга в дефиниции, а также на том, что определение должно раскрывать содержание понятия через уже известные термины и не должно быть отрицательным. Этот комплекс норм практически незыблем в научном стиле, хотя отдельные (весьма немногочисленные) отклонения от них все же наблюдались.

Однако наиболее часто нарушаемым в научной речи (не говоря уже о речи художественной) правилом Аристотеля является предписание избегать двусмысленности и образности в дефинициях. Данное правило систематически нарушается в научном стиле. Это связано с отсутствием абсолютной гегемонии какого-то одного типа мышления в творчестве ученого: несмотря на то, что логико-аналитический тип мышления является доминирующим во всем многообразии индивидуальных когнитивных стилей ученых, научное мышление в целом покоится на своеобразном синтезе данного типа и творческой интуиции, реализацией которой служит ассоциативно-метафорический тип мышления. Без определенного элемента интуиции невозможно создать новую теорию или переосмыслить старую: здесь и появляется необходимость введения метафоры, иносказания, образного сравнения. Этим отклонениям от аристотелевой модели дефиниции посвящен четвертый раздел «Теоретическая дефиниция и метафора».

Эталонное классифицирующее определение – явление в научных текстах чрезвычайно распространенное и даже превалирующее над всеми иными типами дефиниций. Рассматривая модель Аристотеля как стереотипический комплекс научной речи применительно к теоретическим дефинициям, можно констатировать, что, вопреки всем отклонениям, ориентация на доминанты научного стиля (в частности, клишированность средств выражения, краткость, однозначность или, в терминологии пермских стилистов – обобщенно-отвлеченность и подчеркнутую логичность) присутствует во всех без исключениях научных работах.

Тем не менее, можно говорить и о том, что пропорциональное соотношение логики и творческой интуиции в рамках индивидуального стиля определенного круга ученых близко к сбалансированному, в то время как у других ученых (и таких большинство) наблюдается существенный перекос в сторону «логики». К первому типу относятся, прежде всего, ученые, труды которых носили экспериментальный и, как показало время, революционный, ярко выраженный инновационный характер. Своеобразие дефиниций как новых, так и уже известных науке (и переосмысляемых) терминов в трудах этих ученых вытекает, не в последнюю очередь, из экстралингвистических реалий (так, рассматриваемые нами труды И.А. Бодуэна де Куртенэ и Б.А. Ларина в большой степени детерминируются такими факторами, как а) тяготение этих ученых к философскому осмыслению проблемы языка; б) отсутствие окончательно сформированного научного аппарата дисциплин, в русле которых проводились их исследования; в) ярко выраженный новаторский характер работ).

Примеров дефиниций с «образными вкраплениями» немало в творчестве И.А. Бодуэна де Куртенэ: «Сохранение и обработка всех языковых представлений в языковой сокровищнице души есть языковое мышление»; «Фонема есть психически живая фонетическая единица»; «…апперцепция, то есть сила, действием которой народ подводит все явления душевной жизни под известные общие категории. Эту силу можно сравнить с силою тяготения в планетных системах».

Однако о «художественности» таких дефиниций в истинном смысле этого слова, на наш взгляд, говорить все же нельзя; их можно назвать «образными» лишь условно, имея в виду вкрапления метафорических выражений в их структуру. Ближайший род этих дефиниций (а они в подавляющем большинстве случаев все же являются классифицирующими) не является носителем метафорического сдвига, как это происходит в образных художественных дефинициях (ср. «Смирение – это угодный Богу алтарь для наших жертвоприношений» – Ф. Ларошфуко).

Неправильно было бы полагать, что образные вкрапления возможны лишь в структуре дефиниций новых, не известных еще науке терминов; просто примеры таких определений, возможно, более многочисленны и носят наиболее яркий характер. В рамках индивидуального стиля ученых с ярко выраженной «творческой», «ассоциативной» доминантой мышления, такие дефиниции часто встречаются и в структуре уже давно известных науке терминов. Например, Дж. Лич дефинирует высокий, средний и сниженный стили, используя аналогию (по сути, образное сравнение) с видами одежды: “We may think of the plain style as the working dress of language, and the grand style as ceremonial dress for a state occasion. For the middle style, between the two, the watchword was elegance – perhaps respectable clothes for a night out[Leech 1972: 16-17].

Таким образом, ввиду частых случаев нарушения норм Аристотеля в научной речи, этот комплекс стереотипических норм следует, с точки зрения реалий современной научной речи, рассматривать как совокупность не предписывающих правил, а лишь рекомендательных, или, другими словами, «задающих ориентацию» языковой форме теоретических дефиниций.

Глава 3 «Художественная дефиниция как проявление синтеза логического и образного мышления в идиостиле писателя (на материале поэтических и афористических текстов)» посвящена своеобразию структуры и семантики дефиниции, используемой как особое художественное средство в рамках идиостиля писателя.

В первом разделе «Трансформация структуры понятия в рамках художественной дефиниции» рассматривается вопрос об особом типе неядерных существенных признаков понятия, которые являются неотъемлемым атрибутом художественной дефиниции и отображаются в ней. Такие признаки мы называем окказиональными.

В отличие от существенных признаков, формирующих ядерный сегмент понятия, неядерные окказиональные признаки, трансформирующие структуру понятия и делающие обыденное понятие (носителем которого является общеупотребительное слово) художественным, не известны языку: они содержатся не в языке а в речи, живя в рамках определенного контекста (абзаца, стихотворения, главы или целого произведения) и будучи актуальными для идиостиля определенного писателя (поэта).

Термины «окказиональные признаки» и «окказиональные семы» в принятой системе терминологии выражают понятия близких по структуре, но различных уровней: первым обозначаются элементы структуры понятия как категории мышления, реализуемой в языке; вторым - элементы структуры значения слова, вносимые в эту структуру контекстом в конкретном акте употребления [Стернин 1983: 26]). По аналогии с теорией окказиональных сем, разрабатываемой, в частности, И.В. Арнольд и И.А. Стерниным, Э.И. Ханпира использует термин «окказиональный сигнификат»: «Художественное мышление, мышление в образах, воплощаясь в речи, не отменяет присущего слову в языке денотативного значения (предметной отнесенности), а лишь приписывает слову окказиональный сигнификат» [Ханпира 1983: 233].

Так, в стихотворении С. Данна «Счастье» (“Happiness”), наблюдается эстетическая трансформация понятия, вынесенного в заглавие. Её основой является особое использование автором языковой омонимии: слово state, являющееся ближайшим родом большинства словарных дефиниций этого слова, означает и «состояние» и «государство». В рамках художественной дефиниции, предлагаемой поэтом, используется именно второе значение (A state that you must dare not enter / with hopes of staying). Стихотворение построено на имитационном воспроизведении логической структуры словарной дефиниции и обыгрывании её: «ошибочное» определение слова через омоним становится способом вторичной номинации. Выделяется ряд приписываемых понятию «счастье» окказиональных признаков: «кратковременность» (A state that you must dare not enter / with hopes of staying), «труднодоступность», «невозможность достижения» (quicksand in the marshes, and all / the roads leading to a castle / that doesnt exist) и парадоксально сочетающийся с последним признак «открытость, доступность для каждого» (its doors forever open).

Второй раздел «Дихотомия «тождество/подобие» в художественной дефиниции (опыт исследования философского афоризма)» посвящен сопоставлению художественной дефиниции с семантически родственным ей художественным средством – сравнением. Сопоставление, проводимое на материале афоризмов Козьмы Пруткова, базируется на дихотомии «тождество/подобие» в аспекте соотношения этих двух начал в художественных дефинициях и сравнениях. В результате анализа выделены три основных модели логико-синтаксической структуры предложений, в которых имеет место совмещение двух разнородных номинаций (под «совмещением» здесь следует понимать их контекстуальное соположение в рамках отношений либо определяемого и определяющего, либо сравниваемого и объекта сравнения):

1) А подобно В (А как В, А словно В и проч.). Здесь и в логическом, и в синтаксическом плане выражено четкое подобие А и В по определенным признакам. Это – типичный случай сравнения, в т.ч. образного («Многие люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят в себе»);


  1. А есть (как бы) В. С семантической точки зрения, это подобие, которому придается вид тождества (по синтаксической структуре это – идентифицирующее предложение).
    Такие художественные дефиниции, называемые нами компаративными, строятся на «семантическом столкновении» двух номинаций, лежащем в основе метафорической или иной образности («Память человека есть лист белой бумаги: иногда напишется хорошо, а иногда дурно»);

  2. А = В. Это – тип художественной дефиниции (называемый нами имитирующим, так как в таких определениях – целенаправленно или спонтанно – воспроизводится строение логического определения), в котором синтаксическое тождество, обусловленное структурой идентифицирующего предложения, дополняется семантическим. Такие дефиниции могут быть как образными, так и лишенными образности («Обручальное кольцо есть первое звено в цепи супружеской жизни»; «Когда народы между собой дерутся, это называется войной»).

В третьем разделе «Пародирование логической формы как эстетическая установка (на материале «Словаря Сатаны» А. Бирса)» рассматриваются дефиниции сатирического словаря, своеобразие которых состоит в их особой пародийной семантике; при этом объектом пародии становятся дефиниции традиционного толкового словаря, отражающие стереотипные ментальные установки, суеверия и предрассудки среднестатистического обывателя. Пародирующий характер определений «Словаря Сатаны» – одного из наиболее ярких литературных памятников этого редкого жанра афористики – состоит в семантическом преобразовании, трансформации узуальных дефиниций толкового словаря, структура которых взята в данном произведении за основу (вплоть до буквального цитирования словарных дефиниций, которое становится очевидным даже при обращении к современным толковым словарям английского языка).

Как отмечалось исследователями, в сатирическом словаре используются все типы определений, принятые в обычных толковых словарях (описательные, синонимические, смешанные и отсылочные) [Привалова 1981]. Формула узуального описательного словарного определения выглядит так: А (заглавное слово, лемма) = В (определитель или ближайший род) +n1+n2+n3… (дополнительные видовые характеристики). Однако в сатирическом словаре она строится иначе. Описательная дефиниция такого словаря обычно имеет следующую структуру: А = В + n1,2,3… + o1,2,3…, где n – видовые характеристики, соответствующие узуальной лексикографической интерпретации понятия; o – дополнительные видовые характеристики определяемого, создающие противоречие между лексической единицей и тем референтом, к которому она, по замыслу автора, нас отсылает:



CHRISTIAN, n [A]. One who believes [B] that the New Testament is a divenely inspired book [n1] admirably suited to the spiritual needs of his neighbor [o1]. One [B] who follows the teachings of Christ [n1] in so far as they are not inconsistent with a life of sin [o1].

Окказиональные (стилистически отмеченные) видовые квалификации в составе определяющего термина таких дефиниций обусловливают иронический и сатирический эффекты. Это достигается за счет создания противоречия между значением (сигнификатом) лексической единицы как части языкового словаря и тем значением, которое ему приписывает автор. В результате, определение толкового словаря и сатирического отсылают нас к разным объектам действительности (то есть имеют разные референты).

Практически все классифицирующие дефиниции «Словаря Сатаны» имеют одну или несколько отмеченных видовых квалификаций (при этом ближайший род практически всегда совпадает со словарным, и нередко – хотя и не всегда – присутствуют и неотмеченные видовые признаки). Ср.: “INDIGESTION, n. A disease which the patient and his friends frequently mistake for deep religious conviction and concern for the salvation of mankind”.

Пародийная имитация структуры логической дефиниции, являющаяся особой эстетической установкой автора сатирического словаря, свидетельствует о четко выраженном рационалистическом подходе художника слова, об осложнении его эстетического мышления яркой логико-аналитической доминантой. Для идиостиля Бирса как создателя «Словаря Сатаны», таким образом, актуален синтез логического и образного мышления, научного и художественного. Манифестацией этого синтеза является семантическая структура имитирующей (в сатирическом словаре - пародирующей) дефиниции.

Помимо классифицирующих дефиниций в словаре А. Бирса значительную роль играют образные определения с ярко выраженной компаративной (чаще всего метафорической) семантикой. Присутствуют также синонимические и отсылочные дефиниции. Особую роль в сатирическом словаре играют дефиниции-парадоксы, вообще широко распространенные в афористике всех разновидностей и жанров. Рассмотрению этого типа художественных дефиниций посвящен четвертый раздел «Семантика дефиниции-парадокса».

Так как парадокс является одним из видов афоризма, наряду с сентенцией, максимой и гномой [Еленевская 1983; Федоренко 1990; Дмитриева 1997], он в полной мере обладает набором типологических свойств афористического текста. При создании типологии парадоксальных изречений можно опираться на общую типологию афоризмов.

Семантическое своеобразие парадоксального высказывания состоит в том, что оно строится на отношениях аналогии и контраста, которые приобретают эксплицитный характер за счет столкновения антонимической или несопоставимой лексики [Борисова 1970: 115]. Этот приём – выражение мыслительной и эстетической установки автора, проявляющейся в расхождении его позиции с устоявшимися морально-нравственными нормами Ср.: SAINT, n. A dead sinner revised and edited; MAD, adj. Affected with a high degree of intellectual independence; LOVE, n. A temporary insanity curable by marriage (A. Bierce).

Такая мыслительная установка автора, этот «логико-когнитивный инвариант» проявляется в том, что парадоксальные определения, построенные на контрасте определяемого и определяющего, начинают играть активную роль в структурно-семантической организации целостного текста. В этом смысле показательны дефинитивные парадоксы в «Максимах» Ф. Ларошфуко – произведении, представляющем собой первый опыт создания целостного и объединенного общим художественным замыслом текста в жанре афористики.

Установка на неприятие общепринятой трактовки добродетели и порока побуждает автора «Максим» пользоваться парадоксом как средством ниспровержения привычной системы ценностей и вскрытия лицемерия добродетели, восхваляемой обществом. Так, исходным дефинитивным парадоксом в «Максимах» является афоризм, вынесенный автором в эпиграф произведения: «Наши добродетели – это чаще всего искусно перенаряженные пороки». Как и лаконичная парадоксальная дефиниция Бирса, являющаяся пафосом его словаря (“WHITE, adj. and n. Black”), данное определение служит исходным пунктом мышления автора «Максим». Мысль Ларошфуко движется от общего к частному – от общей закономерности (добродетели = пороки) к частным её проявлениям.

Форма дефиниции является идеальной для реализации этой мыслительной установки в силу своей оценочности: невозможно эстетически определить некое понятие, не применяя к нему оценки, а оценка морально-нравственных категорий является основой нравоучительной афористики. При этом семантическая осложненность формы дефиниции-парадокса осуществляется посредством мены оценочных знаков с положительного на отрицательный и наоборот. В результате этой трансформации оценки возникает инвариантное для парадокса явление – разрушение презумпции как некоего ортодоксального, устоявшегося мнения о предмете или явлении, «мнения большинства» [Успенский 1982: 159].

Те понятия, те нравственные качества человека, которые традиционно оценивались как положительные, у Ларошфуко приобретают отрицательную оценку (добродетель есть порок): Любовь к справедливости – это просто боязнь подвергнуться несправедливости; Великодушие – это благородное усилие гордости. И обратно: оценка явлений и качеств, считавшихся нравственным злом, у Ларошфуко нередко выступает как положительная (порок есть добродетель): Умеренность – это душевная бездеятельность, тогда как честолюбие – это живость и горячность.

Сама форма дефиниции-парадокса и эстетическая значимость этой формы в «Максимах» Ларошфуко наглядно иллюстрируют наиболее существенное различие между «образной» теоретической дефиницией и дефиницией подлинно художественной – а именно, то обстоятельство, что художественная дефиниция может играть активную роль в структурно-семантической организации целостного текста.

Пятый раздел «Художественная дефиниция как компонент идиостиля поэта (на материале стихотворений И. Бродского и Э. Дикинсон) посвящен исследованию художественной дефиниции в аспекте поэтического идиостиля. Выбор материала для этого исследования продиктован чрезвычайной актуальностью дефиниции для идиостиля И. Бродского и Э. Дикинсон – поэтов, в творчестве которых это художественное средство играет настолько значительную роль, что исследователи выделяют даже особый жанр стихотворения, часто встречающийся в их творчестве – «дефинитивный стих» (“a definitional poem” [Cameron 1979]).

Поскольку, как было выявлено, дефиниция в художественном тексте может иметь как логическую, так и квазилогическую (метафорическую или парадоксальную) семантику, использование этого художественного средства является весьма продуктивным способом создания особого лирического языка. Для идиостиля «поэта-мыслителя», который на основе синтеза логического и образного мышления создает сложную философскую лирику, дефиниция становится тем связующим звеном, которое позволяет облечь поэзию в логические формы.

В противовес компрессорной функции теоретической дефиниции, состоящей в том, что сложному выражению даётся более краткий и пригодный для многократного употребления эквивалент, дефиниция в художественной речи обладает характеризующей функцией, которая выражается в придании определяемому особой характеристики с актуальной для данного автора и данного контекста точки зрения (частный случай реализации этой функции – метафора [Арутюнова 1978]). Определяющий термин в поэтической дефиниции не вскрывает существенных признаков понятия, а лишь характеризует его посредством экспликации набора окказиональных признаков. В основе художественного дефинирования лежит мыслительная операция, диаметрально противоположная явлению компрессии научного языка: поэт подыскивает краткому языковому выражению (чаще всего одному слову) более протяженный контекстуальный эквивалент, который и становится, своего рода определяющим термином.

В творчестве Э. Дикинсон характеризующая функция доходит до своего логического завершения, переходя от собственно характеристики определяемого к его наименованию (номинативная функция). Исследователи говорят о её дефинициях как «особой группе наименований» (“a specific group of names” [Cameron 1979: 27]), при этом объектом номинации становятся наиболее значимые элементы личного духовного опыта поэта: судьба, надежда, вера, самоотречение и т.д. Ср.: Doom is the House without the Door; “Hope is the thing with feathers”; “Renunciationis a piercing Virtue.

Многие компаративные дефиниции в творчестве И. Бродского и Э.Дикинсон сближаются по своей семантике с образным сравнением. Ср.: «Классический балет есть замок красоты, / чьи нежные жильцы от прозы дней суровой / пиликающей ямой оркестровой / отделены. И задраны мосты» (И. Бродский).

В поэзии Бродского преобладают имитирующие дефиниции, которые становятся ключами к расшифровке идейно-концептуального смысла стихотворения. Нередко такие дефиниции, имеющие афористическую природу и обладающие всеми свойствами поэтического афоризма (прежде всего, свойством отделимости от контекста стихотворения как «указательного минимума»), резюмируют пафос целых мотивов поэзии Бродского и, как следствие, раскрывают своеобразие его мировосприятия. Ср.: «Вся вера есть не более чем почта в один конец» («Разговор с небожителем»); «Рай – это место бессилья. Ибо это одна из таких планет, где перспективы нет» («Колыбельная Трескового Мыса»); «Смерть – это брак, это свадьба в черном, это те узы, что год от года только прочнее, раз нет развода» («Памяти Т.Б.»).

Напротив, бóльшая часть дефиниций в текстах Э. Дикинсон, несмотря на кажущуюся афористичность, сентенционность, неотделима от контекста стихотворения. Читателю исключительно сложно понять вне контекста, что роднит смерть с ухажером (Death is the supple Suitor), Эдемский сад со старомодным домиком (Eden is that old-fashioned House), надежду с утонченным гурманом (Hope is a subtle Glutton). Данная закономерность свидетельствует о тесной связи сентенционного и демонстрационного типов контекста [Ильенко 2003: 508-509] в творчестве Дикинсон.

В компаративных, преимущественно метафорических, дефинициях Дикинсон преобладает модель переноса «абстрактное существительное = конкретное существительное», что свидетельствует о стремлении поэта к поиску зримых, чувственно осязаемых эквивалентов общечеловечески значимых духовных явлений. Эта тенденция является стилеобразующей и даже «мирообразующей», поскольку визуализация духовных реалий играет важную когнитивную функцию, а именно – раскрытия особого мировидения, обусловленного своеобразием индивидуальной картины мира поэта. Например, в лирическом мире, создаваемом Дикинсон, надежда предстает то в образе птицы (Hope is the thing with feathers / That perches in the soul / And sing the Tune without the words / And never stopsat all); то как некий механизм – perpetuum mobile, работающий без перерыва и заставляющий сердце лирической героини биться (Hope is a strange invention - / A Patent of the Heart - / In unremitting action / Yet never wearing out…); то как утонченный гурман, устроивший бесплатное угощение из самых изысканных яств, которые никогда не иссякают с его стола (Hope is a subtle Glutton / He feeds upon the Fair – / And yetinspected closely / What Abstinence is there... ).

Классифицирующая дефиниция и образное сравнение как способы вербализации уникального духовного опыта поэта в творчестве Дикинсон являются важными компонентами свойственной ей «техники умолчания» [Тарасова В.К. 1993], выражающей бессилие человека перед глубочайшими тайнами бытия.

Дефинитивные стихотворения, построенные на «технике умолчания», строятся у Дикинсон на языковой игре. Так, в одном из них имитируется и одновременно переосмысляется форма классической аристотелевой дефиниции через ближайший род: “Wonder is not precisely Knowing / and not precisely Knowing not - / A beautiful but bleak condition/ He has not lived who has not felt”. В другом стихотворении этого типа - “Nature is what we see” – даётся ряд остенсивных дефиниций, раскрывающих содержание понятия «Природа»: Nature is what we see…; Nature is what we hear…; Nature is what we know…

В шестом разделе «Место художественной дефиниции в системе тропов и фигур речи» решается вопрос об определении места определения в ряду выразительных и изобразительных средств художественной речи. Традиционно логическая дефиниция, наряду с компаративными структурами, противопоставлением, уточнением и другими речемыслительными операциями, рассматривалась в стилистике как разновидность фигур речи, «затрагивающих содержание, а не способ выражения» [Москвин 2006: 27] – фигура мысли.

Внешне художественная дефиниция обладает необходимым набором свойств, характеризующих её как стилистическую фигуру (в первую очередь, закрепленность за этим приемом синтаксической структуры «предложения тождества»). Однако многообразие семантических форм художественной дефиниции не позволяет отнести все типы художественных дефиниций к разряду фигур мысли. В частности, очевидно, что поскольку в основе дефиниции-метафоры лежит семантический механизм вторичной номинации [Телия 1977], не совсем корректно причислять её к фигурам речи. Более правильной точкой зрения было бы считать этот вид художественного определения особой разновидностью тропа - метафоры.

Что касается имитирующего определения – логизированного или парадоксального, - то этот тип можно рассматривать как частный случай реализации логического определения (фигуры мысли) в художественной речи. Своеобразие этой реализации состоит в особой эстетической трансформации семантической структуры определения, её «осложнении» эстетической установкой писателя.
В заключении излагаются основные итоги исследования.

«Эталонный» тип теоретической дефиниции является носителем нормы научного стиля, выражая стереотипные единицы стиля и реализуя типичные для науки типы мышления. Художественная дефиниция выражает норму художественного стиля через многообразие видов эстетической трансформации логической формы, которая имеет место в художественной речи.

Однако в реальности гораздо более часто встречается не моностилевая модель дефиниции (содержащая лишь стереотипные для данного функционального стиля языковые единицы), а модель синтеза стилевых единиц, особого «заимствования» автором теоретической или художественной дефиниции элементов другого стиля. Системный характер иностилевых «вкраплений» в теоретических и художественных дефинициях свидетельствует о распространенности такого явления, как синтез логико-аналитического и ассоциативно-метафорического типов мышления в рамках обоих стилей и, в более узком смысле, - в рамках индивидуального стиля ученого или идиостиля писателя.

В плане дальнейшего изучения своеобразия дефиниций в функционально-стилевом аспекте целесообразно привлечь к рассмотрению этой проблемы творчество других авторов, для которых актуально использование этого приёма. Представляется, что весьма продуктивно было бы рассмотрение специфики дефиниций, используемых в других функциональных стилях языка (в частности, особый интерес представляют юридические определения, а также повседневные дефиниции, используемые в толковых словарях или в разговорной речи). Такое исследование позволит расширить научное представление не только о дефиниции как таковой, но и о природе функциональных стилей и соотношении типов мышления, реализуемых в них.


Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях автора:

Публикации в журналах, рекомендованных ВАК РФ:

1. Трусов В.Е. Парадокс как разновидность художественной дефиниции (на материале сборника афоризмов Ф. Ларошфуко «Максимы») // Вестник Челябинского гос. ун-та: Сер. Филология. Искусствоведение. – Челябинск, 2007. – Вып. 17. С. 134-139.



Остальные публикации:

2. Трусов В.Е. Семантическое и синтаксическое своеобразие приема художественной дефиниции // Романо-германская филология: Вып. 4. – Саратов, 2004. – С. 196-200.

3. Трусов В.Е. К вопросу о приеме художественной дефиниции // Филологические этюды: Вып.8. – Саратов, 2005. – С. 174-177.

4. Трусов В.Е. Своеобразие дефиниций в различных функциональных стилях как отражение типов языкового сознания (на материале русских и англоязычных текстов) // Проблемы межкультурной коммуникации в теории языка и лингводидактике. Ч. 1. – Барнаул, 2006. – С. 224-228.

5. Трусов В.Е. Художественная дефиниция как компонент идиостиля поэта (на материале стихотворений Э. Дикинсон) // Коммуникативные и социокультурные проблемы романо-германского языкознания. – Саратов, 2007. – С. 63 – 70.

6. Трусов В.Е. Дихотомия «стереотипность научного текста / индивидуальный стиль ученого» в научных дефинициях // Русский язык в речевом существовании: Анализ и интерпретация. – СПб, 2007. – С. 160-165.



7. Трусов В.Е. Об афористичности дефиниционных сентенций у И. Бродского (на материале стихотворений 1968-1976 гг) // Филологический этюды: Вып. 11, Ч. 3. – Саратов, 2008. – С. 187-192.





Достарыңызбен бөлісу:




©stom.tilimen.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет