Сёрен Кьеркегор страх и трепет диалектическая лирика Иоханнеса де Силенцио



Pdf көрінісі
бет1/9
Дата02.04.2019
өлшемі5.01 Kb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9

Сёрен Кьеркегор 
 
СТРАХ И ТРЕПЕТ 
 
Диалектическая лирика Иоханнеса де Силенцио 
Перевод Н.В.Исаевой и С.А.Исаева 
В кн.: С.Кьеркегор. Страх и трепет. М.: ʺРеспубликаʺ, 1993 
 
 
Предисловие 
ОБЩИЙ СМЫСЛ  
ПОХВАЛЬНАЯ РЕЧЬ АВРААМУ  
Проблемы
 
ВСТУПЛЕНИЕ ОТ ЧИСТОГО СЕРДЦА  
Проблема I
 
СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ТЕЛЕОЛОГИЧЕСКОЕ  
УСТРАНЕНИЕ ЭТИЧЕСКОГО?  
Проблема II
 
СУЩЕСТВУЕТ ЛИ АБСОЛЮТНЫЙ ДОЛГ  
ПЕРЕД БОГОМ?  
Проблема III
 
БЫЛО ЛИ ЭТИЧЕСКИ ОТВЕТСТВЕННЫМ  
СО СТОРОНЫ АВРААМА 
СКРЫВАТЬ СВОЙ ЗАМЫСЕЛ ОТ САРРЫ,  
ЕЛИЗАРА И ИСААКА? 
Эпилог
  
Примечания
 
 
 
 
 

 

 
Was Tarquinius Superbus  
in seinem Garten mit dem Mohnköpfen sprach,  
verstand der Sohn, aber nicht der Bote.
  
Гаманн 
1
 
Предисловие 
Не только в мире действия, но также и в мире идей наше время представляет 
собой  настоящую  распродажу.  Все,  что  угодно,  можно  приобрести  тут  за  свою 
цену, так что возникает вопрос, останется ли вообще в конце концов кто‐нибудь, 
кому еще захочется быть покупателем. Всякий спекулятивный регистратор, доб‐
росовестно  отмечающий  величественную  поступь  новой  философии,  всякий 
приват‐доцент,  репетитор,  студент,  всякий,  кто  только  прикоснулся  к  филосо‐
фии или оказался в самом ее центре, отнюдь не останавливается на том, чтобы во 
всем  сомневаться,  но  идет  дальше.  Может  показаться,  что  неуместно  и  несвое‐
временно спрашивать себя, куда именно они рассчитывают добраться, однако во 
всяком  случае  будет,  по  крайней  мере,  вежливо  и  любезно  предположить,  что 
они  действительно  усомнились во всем,  поскольку  иначе  было  бы  странно  гово‐
рить о каком‐то движении дальше. Предполагается, что такой предварительный 
шаг  они  предприняли  все  и,  очевидно,  это  далось  им  столь  малыми  усилиями, 
что они даже не сочли нужным проронить хоть словечко о том, как это происхо‐
дило;  ибо  даже  тот,  кто  в  страхе  и  тревоге  попытался  бы  отыскать  хоть  какое‐
нибудь  разъяснение,  не  сумел  бы  его  найти,  не  сумел  бы  найти  никакого  путе‐
водного знака, никакого подробного предписания о том, как следует подходить к 
такой  огромной  задаче.  ʺНо  ведь  Картезий  все  же  сделал  это?ʺ  Картезий,  этот 
почтенный, замечательный, красноречивый мыслитель, чьи произведения никто 
не может читать, не оказавшись тронут ими до глубины души, – уж он‐то делал 
то, что говорил, и говорил, что делал. О, это такая редкость в наше время! Но и 
сам  Картезий,  как  он  достаточно  часто  повторял,  никогда  не  сомневался  в  том, 
что касалось веры. (ʺMemores tamen, ut jam dictum est, huic lumini naturali tamdiu 
tantum  esse  credendum,  quamdiu  nihil  contrarium  a  Deo  ipso  revelatur...  Praeter 
caetera  autem,  memoriae  nostrae  pro  summa  regula  est  infigendum,  ea  quae  nobis  a 
Deo  revelata  sunt,  ut  omnium  certissima  esse  credenda;  et  quamvis  forte  lumen  ra‐
tionis,  quam  maxime  darum  et  evidens,  aliud  quid  nobis  suggerere  videretur,  soli 
tamen auctoritati divinae potius quam proprio nostro judicio fidem esse adhibendamʺ. 
См. Principia philosophiae. Р. 1, §28 et §76.) [2] Он не закричал: ʺПожар!ʺ, – и дол‐
гом всех  стало  сомневаться, ведь  Картезий  был тихим,  одиноким мыслителем,  а 
не крикливым ночным сторожем; он определенно признавал, что его метод зна‐
чим лишь для него самого и отчасти берет свое начало в его собственных предше‐
ствующих затруднениях с теорией познания. (ʺNe quis igjtur putet, me hie traditu‐
rum  aliquam  methodum,  quam  unusqirisque  sequi  debeat  ad  recte  regendam;  illam 

 

 
enim  tantum,  quam  ipsemet  secutus  sum,  exponere  decrevi...  Sed  simul  ac  illud  stu‐
diorum  curicuhim  absolvi  (sc.  inventitus),  quo  decurso  mos  est  in  eruditoram  nume‐
rum coopetari, plane aliud coepi cogitare. Tot enim me dubiis totque erroribus impli‐
catum  esse  animadverti,  ut  omnes  discendi  conatus  nihil  aliud  mini  profuisse  judi‐
carem,  quam  quod  ignorantiam  meam  magis  magisque  detexissemʺ.  См.  Dissertatio 
de methodo. P. 2 et 3.) [3] То, что древние греки, которые кое‐что понимали в фи‐
лософии, считали задачей всей жизни, поскольку способность сомневаться нель‐
зя  обрести  за  считанные  дни  и  недели,  то,  чего  старый  испытанный  боец  доби‐
вался, сумев во всех перипетиях сохранить равновесие сомнения, бесстрашно от‐
рицая непреложность данных чувств и сведений разума, чем он дорожил, невзи‐
рая  на  страхи  самолюбия  или  нашептывания  сочувствия,  –  с  этого  в  наши  дни 
запросто начинает каждый.  
В наше время никто не остается с верой, но каждый идет  дальше. Вопрос о 
том, куда именно он продвигается, покажется, возможно, чересчур дерзким, но с 
моей стороны будет конечно же знаком житейской опытности и образованности, 
если я предположу, что, во всяком случае, у каждого эта вера есть, иначе трудно 
было бы говорить о продвижении дальше. В прежние времена все обстояло  по‐
иному, так как вера составляла задачу всей жизни, ибо люди полагали, что спо‐
собность  верить  не  может  быть  обретена  за  считанные  дни  и  недели.  И  когда 
почтенный  старец,  убеленный  сединами,  приближался  к  концу  своей  жизни, 
оказывалось,  что  он  выиграл  прекрасную  битву  и  обрел  веру  [4],  так  как  сердце 
его еще достаточно молодо, чтобы не забыть тот страх и содрогание, приличест‐
вующие юноше, которые мужчина умеет побеждать, но которые ни один человек 
никогда не перерастает полностью, – ну разве что ему удалось как можно раньше 
пойти  дальше.  То,  чего  достигали  тогда  достойнейшие  люди,  –  с  этого  в  наши 
дни запросто начинает каждый, чтобы затем пойти дальше.  
Создатель  данного  произведения  никоим  образом  не  является  философом, 
он  не  понял  настоящей  философской  системы,  он  не  знает,  есть  ли  тут  какая‐
нибудь система и завершена ли она; для его слабой головы уже достаточно самой 
этой мысли, а такую несчастную голову должен в наше время иметь всякий, по‐
скольку у всякого есть эти несчастные мысли. И если бы даже мы были способны 
заключить все содержание веры в форму понятия, отсюда бы еще не следовало, 
что мы постигли веру, постигли, как мы входим в веру или как вера входит в нас. 
Создатель этого произведения никоим образом не является философом, он явля‐
ется  poetice  et  eleganter*  –  неким  свободным  творцом,  который  не  создает  ника‐
кой  системы  и  не  обещает  никакой  системы,  не  подписывается  ни  под  одной 
системой и не предписывает ничего никакой системе. Он пишет, поскольку для 
него это роскошь, – тем более притягательная и очевидная, чем меньше тех, кто 

 

 
покупает  и  читает  им  написанное.  Он  с  легкостью  предвидит  свою  судьбу  в  это 
время,  когда  люди  расстаются  со  страстью,  чтобы  служить  знанию,  когда  писа‐
тель, стремящийся найти себе читателя, должен заботиться о том, чтобы все на‐
писанное можно было легко пролистать во время послеобеденного отдыха, а сам 
он  представал  перед  всеми  подобно  тому  вежливому  помощнику  садовника  из 
газетного  объявления,  который,  держа  в  руках  шляпу  и  прекрасные  рекоменда‐
ции  с  последнего  места  службы,  предлагает  себя  вниманию  почтеннейшей  пуб‐
лики. Он заранее предвидит свою судьбу – быть совершенно забытым, он догады‐
вается  о  самом  ужасном  –  о  том,  что  прилежная  критика  будет  еще  много  раз 
переделывать его на школьный лад; он сокрушается и о том, что еще ужаснее, – о 
том, что некий усердный регистратор, ценитель разнообразных параграфов  (ко‐
торый ради спасения научного знания будет готов проделать с другими произве‐
дениями то же, что Троп, ʺради спасения хорошего вкусаʺ, великодушно проде‐
лал  с  ʺУничтожением  человеческого  родаʺ  [5]),  внесет  его  во  все  эти  разделы  и 
сделает  это  так  же  решительно,  как  тот  человек,  который,  желая  сослужить 
службу  науке  о  знаках  препинания,  так  поделил  свою  речь,  подсчитывая  в  ней 
слова,  что  на  каждые  пятьдесят  приходилась  одна  точка,  а  на  каждые  тридцать 
пять  –  точка  с  запятой.  Я  впадаю  в  состояние  глубочайшего  преклонения  перед 
каждым систематическим разметчиком; нет, это не система, это не имеет ни ма‐
лейшего  сходства  с  системой.  Я  желаю  всего  наилучшего  системе  и  всем  датча‐
нам,  интересующимся  такими  всеобщими  предприятиями  [6],  ибо  этому  нико‐
гда  не  стать  настоящей  башней  [7].  Я  желаю  вам  всем  и  каждому  в  отдельности 
счастья и благополучия.  
С уважением, Иоханнес де Силенцио  
*  –  ʺ[говоря]  поэтически  и  изящноʺ  (лат.).  –  Здесь  и  далее  подстрочные  примечания  перево‐
дчика, в отличие от авторских, отмечены знаком тире после звездочки. Цифры служат отсыл‐
кой к комментариям переводчиков, помещенным в конце текста.  
 
ОБЩИЙ СМЫСЛ
 
8
 
Жил некогда человек, который еще ребенком услышал эту красивую повесть 
о том, как Бог испытывал [9] Авраама, и о том, как тот выдержал испытание, со‐
хранил  свою  веру  и  во  второй  раз,  вопреки  всем  ожиданиям,  обрел  сына.  Став 
старше, он прочел эту повесть с еще большим изумлением, ибо сама жизнь раз‐
делила то, что в благочестивой простоте ребенка было еще соединено воедино. И 
чем  старше  он  становился,  тем  чаще  его  мысли  обращались  к  этой  повести,  его 
воодушевление становилось все сильнее и сильнее, и вместе с тем он все меньше 
и меньше был способен ее понять. Наконец он отбросил все остальное; в душе его 

 

 
оставалось  лишь  одно  желание:  увидеть  Авраама  –  и  лишь  одна  страсть:  стать 
свидетелем этих событий. Его желание заключалось не в том, чтобы созерцать ту 
прекрасную  местность  на  Востоке,  не  в  том,  чтобы  увидеть  земное  великолепие 
благословенной страны или ту богобоязненную супружескую пару, чью старость 
благословил  Господь,  не  тот  достойный  почитания  образ  старого  патриарха,  не 
кроткую юность Богом посланного Исаака, – ему было бы все равно, случись это 
все  в  бесплодной  пустыне.  Стремление  его  состояло  в  том,  чтобы  следовать  за 
ними в трехдневной поездке, когда Авраам ехал, с печалью глядя перед собой, и 
Исаак был подле него. Его желанием было находиться рядом в тот час, когда Ав‐
раам поднял глаза и увидел вдали гору Мориа, в тот час, когда он отпустил ослов 
и один взошел на гору с Исааком; ибо то, что им двигало, было не искусственным 
трепетом фантазии, но содроганием мысли.  
Этот  человек  не  был  мыслителем,  но  не  чувствовал  в  себе  порыва,  который 
побуждал бы его выйти за пределы веры; ему казалось наиболее славным остать‐
ся  в  памяти  как  ее  отец,  и  обладание  этой  участью  представлялось  ему  достой‐
ным зависти, даже если бы о том никому не было известно.  
Этот человек не был ученым экзегетиком, он не знал иврита; знай он иврит, 
он, наверное, с легкостью понял бы и эту повесть, и самого Авраама.  

ʺИ Господь испытывал Авраама и сказал ему: возьми сына твоего, единствен‐
ного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там прине‐
си его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебеʺ [10].  
Было  раннее  утро.  Авраам  встал  вовремя,  велел  оседлать  ослов  и  вместе  с 
Исааком покинул свой шатер; Сарра же глядела на них из окна, до самой доли‐
ны, пока их не стало больше видно [11]. Они молча ехали три дня, и наутро чет‐
вертого дня Авраам все так же не проронил ни слова, но поднял глаза и увидел 
вдали гору Мориа. Он отослал слуг и, взяв Исаака за руку, один взошел с ним на 
гору. Но Авраам сказал самому себе: ʺМне не хотелось бы скрывать от Исаака, ку‐
да приведет его этот путьʺ. Он остановился, возложил руку с благословением на 
голову Исаака, и тот склонился, чтобы принять это благословение. И лик Авраа‐
ма  был  исполнен  отеческой  любви,  взгляд  его  был  мягок,  слова  звучали  нежно. 
Но Исаак не смог понять его, душа его не сумела возвыситься; он обхватил рука‐
ми колени Авраама, в отчаянии бросился к его ногам, прося пощадить его моло‐
дую жизнь, полное надежд будущее, он вспоминал радости Авраамова дома, на‐
поминавшего ему о его печали и одиночестве. Тут Авраам поднял мальчика, взял 
его за руку и пошел дальше, и слова Авраама были исполнены участия и мило‐

 

 
сердия. Но Исаак не смог понять его. Авраам поднялся на гору Мориа, но Исаак 
не понимал его. Тогда Авраам отвернулся от Исаака на мгновение, но когда Иса‐
ак  снова  увидел  лицо  Авраама,  оно  изменилось,  взгляд  его  был  неистов,  вид  – 
ужасен.  Он  схватил  Исаака  за  грудь,  швырнул  его  на  землю  и  сказал:  ʺГлупый 
юнец, ты что, веришь, что я твой отец? Я – идолопоклонник. Ты что, веришь, что 
это Божье повеление? Нет! Это мое желаниеʺ. Тогда задрожал Исаак и вскричал в 
своем страхе: ʺГосподи на небеси, смилуйся надо мной, Бог Авраамов, смилуйся 
надо  мной;  если  нет  у  меня  отца  на  земле,  будь  моим  отцом!ʺ  Но  Авраам  тихо 
сказал про себя: ʺГосподи на небеси, благодарю Тебя; лучше, чтобы он верил, что 
я – чудовище, нежели потерял бы веру в Тебяʺ.  
*  *  * 
Когда  нужно  отлучать  ребенка  от  груди,  мать  чернит  свою  грудь;  было  бы 
грехом,  если  бы  грудь  выглядела  привлекательно,  а  ребенку  нельзя  было  бы  ее 
трогать. Так что ребенок верит, что это грудь изменилась, а мать осталась все та‐
кой же, взгляд ее все так же ласков и нежен. Счастлив тот, кому не требуется бо‐
лее ужасных средств, чтобы отлучить ребенка от груди!  
II 
Было  раннее  утро.  Авраам  встал  вовремя,  он  обнял  Сарру  –  невесту  своей 
старости,  и  Сарра  поцеловала  Исаака,  который  отвел  от  нее  бесчестие,  стал  ее 
гордостью и надеждой на все грядущие поколения. Так они ехали в молчании, и 
взгляд Исаака был прикован к земле, так они ехали до четвертого дня, когда Ав‐
раам поднял глаза и увидел вдали гору Мориа, но тут его взгляд снова обратился 
к  земле.  Молча  разложил  он  хворост,  связал  Исаака,  молча  занес  нож;  и  тут  он 
увидел агнца, которого заранее предусмотрел Господь. Он принес в жертву агнца 
и воротился домой...  
С того дня Авраам состарился, он не мог забыть, чего потребовал от него Бог. 
Исаак процветал, как прежде; но глаза Авраама потемнели, он не видел больше 
радости.  
*  *  * 
Когда ребенок подрастает и его надо отлучать от груди, мать укрывает свою 
грудь по‐девичьи, и больше у ребенка нет матери. Счастлив ребенок, которому не 
приходится терять свою мать иным образом!  
 

 

 
III 
Было  раннее  утро.  Авраам  поднялся  вовремя,  он  поцеловал  Сарру  –  моло‐
дую мать, и Сарра поцеловала Исаака, свое счастье, свою радость на все времена. 
И Авраам в задумчивости отправился в путь. Он думал об Агари и о ее сыне, ко‐
торого изгнал в пустыню. Он поднялся на гору Мориа, он занес нож.  
Был тихий вечер, когда Авраам выехал один, и поехал он на гору Мориа; он 
пал  на  лицо  свое,  он  просил  Бога  простить  ему  его  прегрешение,  простить,  что 
он хотел принести в жертву Исаака, простить, что отец забыл о своем долге перед 
сыном. Он ездил все чаще своим одиноким путем, но не находил себе покоя. Он 
не мог понять, как могло быть грехом то, что он был готов принести в жертву Бо‐
гу лучшее, чем он владел, за что он сам охотно отдал бы свою жизнь многократ‐
но;  и  если  то  был  грех,  если  он  не  любил  Исаака  по‐настоящему,  он  не  мог  по‐
нять, как такое вообще можно было простить, ибо какой грех может быть страш‐
нее?  
*  *  * 
Когда ребенка нужно отлучать от груди, мать также бывает не лишена печа‐
ли, оттого что ребенок и она будут все больше и больше отдаляться друг от друга; 
что дитя, которое она носила под сердцем и которое потом лежало у нее на гру‐
ди, более не сможет быть таким же близким. Вот так, вместе, они и переживают 
эту  краткую  печаль.  Счастлив  тот,  кто  держал  ребенка  столь  близко  и  кому 
больше уже не доводилось печалиться!  
IV 
Было раннее утро. В доме Авраама все было готово для путешествия. Авраам 
простился  с  Саррой,  и  Елизар,  верный  слуга,  провожал  его,  пока  не  пришлось 
повернуть обратно. Авраам и Исаак ехали вместе в согласии, пока не прибыли к 
горе Мориа. И Авраам приготовил все для жертвоприношения, спокойно и тихо, 
но когда он отвернулся, Исаак увидел, что левая рука Авраама была сжата в кулак 
от отчаяния и дрожь пробегала по всему его телу, – но Авраам занес нож.  
Потом они снова повернули домой, и Сарра выбежала им навстречу, но Иса‐
ак потерял свою веру. Во всем мире об этом не было сказано ни слова [12], и Иса‐
ак никогда не рассказывал людям о том, что он увидел, а Авраам и не подозревал, 
что он вообще что‐то видел.  
 

 

 
*  *  * 
Когда ребенка нужно отлучать от груди, у матери под рукой есть более сыт‐
ная пища, чтобы дитя не погибло. Счастлив тот, у кого под рукой есть эта более 
сытная пища!  
   
Этим и другими подобными способами человек, о котором шла речь, думал 
обо  всем  происшедшем.  Всякий  раз,  когда  он  возвращался  домой  из  путешест‐
вия к горе Мориа, он падал от усталости, сжимал руки и говорил: ʺВедь никто не 
был столь велик, как Авраам, и кто способен понять его?ʺ  
 
ПОХВАЛЬНАЯ РЕЧЬ АВРААМУ 
Если бы у человека не было вечного сознания, если бы в основе всего лежала 
лишь некая дикая сила  – сила, что, сплетаясь в темных страстях, порождает все, 
от великого до незначительного, если бы за всем была сокрыта бездонная пусто‐
та, которую ничем нельзя насытить, чем была бы тогда жизнь, если  не отчаяни‐
ем? Если бы все было так, если бы не было священных уз, соединяющих челове‐
чество воедино, если бы одно поколение вырастало вслед за другим, подобно но‐
вым  листьям  в  лесу  [13], если  бы  одно  поколение  следовало  за  другим,  подобно 
песням  птиц  в  чаще,  если  бы  человеческий  род  проходил  по  свету,  не  оставляя 
следа,  как  корабль,  скользящий  по  воде,  или  как  ветер,  мчащийся  по  пустыне, 
подобно  бездумному  и  бесплодному  капризу,  если  бы  вечное  забвение  всегда 
жадно  подстерегало  свою  добычу  и  никакая  сила  не  способна  была  бы  вырвать 
эту  добычу  из  его  когтей,  как  безутешна  и  пуста  оказалась  бы  тогда  жизнь!  Но 
потому это и не так, и, подобно тому как Господь сотворил мужчину и женщину, 
он создал героя, а с ним – поэта или писателя. Последний не может делать того, 
что первый, он способен лишь восхищаться героем, любить его, радоваться ему. 
Однако он так же счастлив, и не менее, чем тот, первый, ибо герой – это как бы 
его собственная лучшая сущность, в которую он влюблен; при этом он радуется, 
что это все же не он сам, и его любовь может поистине быть восхищением. Сам 
он – гений воспоминания, он не может ничего сделать, не восхитившись тем, что 
сделано; он ничего не считает своим, но он ревнует к тому, что ему доверено. Он 
следует выбору своего сердца, однако стоит ему найти искомое, как он снова на‐
чинает  бродить  возле  всех  ворот  со  своими  песнями  и  речами,  чтобы  все  могли 
восхищаться героем так же, как он, чтобы все могли гордиться героем, как он. Это 
и  есть  его  достояние,  его  скромное  достижение,  в  этом  и  состоит  его  верная 

 

 
служба  в  доме  героя.  Если  он  остается  верен  своей  любви,  если  дни  и  ночи  на‐
пролет  он  сражается  с  тяжестью  забвения,  которое  пытается  лишить  его  своего 
героя, значит, его служение достигло совершенства и он оказался соединенным с 
героем, который столь же верно отвечает ему взаимной любовью, ибо поэт – это 
как  бы  лучшая  сущность  героя,  и  пусть  она  бессильна,  подобно  всякому  воспо‐
минанию, но она и разъясняет все, как это делает воспоминание. Потому не бу‐
дет забыт никто из тех, кто был велик; и как бы долго это ни длилось, даже если 
тучи непонимания унесут героя прочь [14], его почитатель все же приходит к не‐
му, и чем больше пройдет времени, тем вернее он будет оставаться при нем.  
О  нет! Никто не  будет забыт из тех,  кто  был  велик  в  этом  мире;  но  каждый 
был велик здесь своим особым образом, и каждый – относительно величины того, 
что он любил. Ибо тот, кто любил самого себя, стал велик через себя, и тот, кто 
любил других людей, стал велик через свою преданность, но тот, кто любил Бога, 
стал самым великим из всех. Все они останутся в памяти, но каждый будет велик 
относительно  своего  ожидания  (Forventning).  Один  стал  велик  через  ожидание 
возможного, другой – через ожидание вечного, но тот, кто ожидал невозможного, 
стал самым великим из всех. Все они останутся в памяти, но каждый будет велик 
относительно  величины,  с  которой  он  боролся.  Ибо  тот,  кто  боролся  с  миром, 
стал велик оттого, что победил мир, а тот, кто боролся с самим собой, стал еще 
более  велик,  победив  самого  себя,  однако  тот,  кто  боролся  с  Богом,  стал  самым 
великим  из  всех.  Так  они  и  сражались  на  этой  земле:  был  тот,  кто  победил  всех 
своей силой, а был и тот, кто победил Бога своим бессилием. Был тот, кто пола‐
гался  на  самого  себя  и  завоевал  все,  и  был  тот,  кто,  будучи  уверен  в  своей  силе, 
пожертвовал  всем;  но  тот,  кто  полагался  на  Бога,  был  самым  великим  из  всех. 
Был  тот,  кто  оказался  велик  в  своей  силе,  был  и  тот,  кто  оказался  велик  в  своей 
мудрости, и тот, кто оказался велик в надежде, и тот, кто оказался велик в любви; 
но  самым  великим  из  всех  оказался  Авраам:  он  был  велик  мощью,  чья  сила  ле‐
жала в бессилии, велик в мудрости, чья тайна заключалась в глупости [15], велик 
в той надежде, что выглядела как безумие, велик в той любви, что является нена‐
вистью к себе самому.  
Через веру свою Авраам вышел из земли праотцев и стал чужаком на земле 
обетованной [16]. Он оставил позади одно и взял с собою другое; он оставил по‐
зади свой земной рассудок и взял с собою свою веру; в противном случае он во‐
обще не отправился бы в путь, решив, что это бессмысленно. Через веру свою он 
оказался чужаком на земле обетованной; там ничего не напоминало ему о самом 
дорогом, но все там своей новизной побуждало душу к печальному томлению. И 
все же он был избранником Божьим, на него Господь взглянул благосклонно! Да, 
если бы он был отверженным, исторгнутым из Божьей благодати, ему легче было 

 
10 
 
бы понять это; теперь же все выглядело как бы насмешкой над ним и его верой. 
Был некогда в мире человек, что жил в изгнании, далеко от земли праотцев, ко‐
торую любил [17]. Он не забыт, не забыты и его жалобные песнопения, где в пе‐
чали своей он ищет и находит потерянное. После Авраама же не осталось ника‐
ких  жалобных  песнопений.  Человеку  свойственно  жаловаться,  свойственно  ры‐
дать вместе с тем, кто рыдает, однако более велик тот, кто верит, и более блажен 
тот, кто созерцает верующего.  
Через  свою  веру  Авраам  получил  обещание,  что  в  его  семени  будет  благо‐
словен всякий человеческий род [18] на земле. Время шло, возможность этого все 
так же была открыта, и Авраам верил; время шло, это стало невероятным, Авра‐
ам  верил.  Был  некогда  в  мире  человек,  что  так  же  держался  своего  ожидания. 
Время шло, день заканчивался, но он был не настолько милосерден, чтобы поза‐
быть о своем ожидании; а потому и сам он не будет забыт. Потом он опечалился, 
и печаль не обманула его, подобно тому как это сделала жизнь, она дала ему все, 
что  смогла,  и  в  сладости  этой  печали  ему  удалось  обладать  своим  обманчивым 
ожиданием.  Человеку  свойственно  печалиться,  свойственно  разделять  печаль 
вместе с тем, кто охвачен ею, однако более велик тот, кто верит, и более блажен 
тот, кто созерцает верующего. После Авраама же не осталось никаких печальных 
песнопений. Он не считал дни в тоске, по мере того как проходило время, он не 
бросал с подозрением взгляды на Сарру, боясь, что та стареет; он не останавливал 
движение солнца [19], чтобы Сарра не старилась вместе со всеми его ожидания‐
ми,  он  не  пел  для  Сарры  втайне  свои  печальные  жалобы.  Авраам  состарился, 
Сарра  стала  предметом  насмешек  на  этой  земле,  и  все  же  он  был  избранником 
Божьим и наследовал обет, по которому в его семени был благословен всякий че‐
ловеческий род на земле. И разве не было тут лучше не быть избранником Божь‐
им? Да и что это значит вообще – быть избранником Божьим? Значит ли это, что 
в молодости юношеское желание подавляется, чтобы с тем большей определен‐
ностью оказаться исполненным в старости? Но Авраам верил и твердо держался 
своего обетования. Если бы Авраам поколебался, он тем самым отказался бы от 
него.  Он  сказал  бы  Богу:  ʺВозможно,  все‐таки  нет  Твоей  воли  на  то,  чтобы  это 
произошло; тогда я откажусь от своего желания, а оно у меня было только одно, 
оно  было  единственным  моим  блаженством.  Душа  моя  пряма,  я  не  таю  в  себе 
обиды на то, что Ты отказал мне в этомʺ. Он ничего не забыл бы, он воодушевил 
бы многих своим примером, однако он не стал бы отцом веры; ибо велик тот, кто 
отказывается  от  своего  желания,  но  еще  более  велик  тот,  кто  держится  за  него, 
после того как отказался; велик тот, кто держится за вечное, но еще более велик 
тот, кто держится за временное, после того как отказался от него. Но затем время 
исполнилось.  Если  бы  Авраам  не  верил,  Сарра  наверняка  умерла  бы  от  горя,  и 
Авраам,  оглушенный  тоской,  не  понял  бы  этого  исполнения,  но  улыбнулся  бы 

 
11 
 
над ним, как над мечтой юности. Но Авраам верил, и потому был он юным, ибо 
тот, кто всегда надеется на лучшее, становится старым, обманутым жизнью, а тот, 
кто всегда готов к худшему, становится старым до времени; но тот, кто верит, со‐
храняет  вечную  юность.  Потому  восхвалим  же  эту  повесть!  Ибо  Сарра,  хоть  и  в 
преклонных годах, была достаточно молода, чтобы желать радостей материнства, 
а Авраам, хоть и совсем седой, был достаточно молод, чтобы желать стать отцом. 
Наружно чудо состоит в том, что все случилось по их ожиданию, в более же глу‐
боком понимании чудо веры состоит в том, что Авраам и Сарра были достаточно 
молоды, чтобы желать такого и сберечь в этой вере свое желание, а через него – и 
свою  юность.  Он  принял  исполнение  обетования,  он  принял  его,  веруя,  и  это 
случилось по ожиданию и по вере; ибо Моисей, хоть и ударил жезлом по скале 
[20], все же не верил.  
Потому в доме Авраамовом была радость, когда Сарра стала невестой в день 
золотой свадьбы.  
Но это не должно было оставаться так; еще раз Авраам должен был подверг‐
нуться  испытанию.  Он  боролся  с  той  искусной  силой,  которая  изобретает  все,  с 
тем  внимательным  врагом,  который  никогда  не  дремлет,  с  тем  стариком,  кото‐
рый  переживет  всех,  он  боролся  с  самим  временем  и  сохранил  веру.  Теперь  все 
ужасы борьбы должны были соединиться в одном мгновении. ʺИ Бог испытывал 
Авраама  и  сказал  ему:  возьми  сына  твоего,  единственного  твоего,  которого  ты 
любишь, Исаака: и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на 
одной горе, о которой Я скажу тебеʺ.  
Итак, все было потеряно, все было еще ужаснее, чем если бы ничего вообще 
не  случилось!  Чудесным  образом  Он  сделал  невозможное  возможным,  а  теперь 
пожелал, чтобы все это снова оказалось разрушенным. Значит, все это было глу‐
постью, но Авраам не посмеялся над нею, как посмеялась Сарра, когда получила 
обетование [21]. Все было потеряно! Семьдесят лет верного ожидания [22], затем 
–  краткая  радость  исполнения  веры.  Но  кто  же  тот,  кто  вырывает  посох  из  рук 
старца, кто же тот, что требует, чтобы старец сам переломил его! Кто же тот, что 
обрекает  на  безутешность  седовласого  мужа,  кто  же  тот,  что  требует,  чтобы  он 
сам поступил так! Или нет тут никакого сочувствия к почтенному старцу, никако‐
го сочувствия к невинному ребенку! И все же Авраам был избранником Божьим, 
и сам Господь подверг его этому испытанию. Теперь уже точно все было потеря‐
но!  Великолепное  воспоминание  о  человеческом  роде,  обетование  о  семени  Ав‐
раамовом  [23]  –  все  это  оказалось  просто  случайностью,  мимолетной  мыслью 
Господней,  которую  самому  же  Аврааму  предстояло  теперь  разрушить.  Это  ве‐
ликолепное  сокровище, что возрастом  было равно вере Авраамова сердца,  мно‐

 
12 
 
гими,  многими  годами  старше  Исаака,  этот  плод  Авраамовой  жизни,  освящен‐
ный молитвой, созревший в борьбе, это благословение на Авраамовых устах, этот 
плод  предстояло  теперь  сорвать  до  времени,  ему  предстояло  утратить  всякий 
смысл,  ибо  какой  смысл  мог  быть  в  том,  что  Исаака  должно  было  принести  в 
жертву!  Этот  печальный,  но  все  же  благословенный  час,  когда  Авраам  должен 
был проститься со всем, что было ему дорого, когда он должен был еще раз под‐
нять свою почтенную главу, когда лик его должен был просиять, как лик Божий, 
когда он должен был сосредоточить всю душу свою на одном благословении, ко‐
торое было призвано благословить Исаака на радость во все его дни, – часу этому 
не  суждено  было  наступить!  Ибо  Авраам  поистине  должен  был  проститься  с 
Исааком, но вот только остаться здесь на земле пришлось бы ему самому; смерть 
должна  была  разделить  их,  но  именно  Исааку  суждено  было  пасть  ее  жертвой. 
Старику  не  дано  было  в  смертный  час  возложить  свою  руку  на  Исаака  в  благо‐
словении, но, устав от жизни, ему приходилось поднимать на него руку с насили‐
ем.  И  испытывал  его  сам  Господь.  О  горе!  Горе  посланнику,  что  предстал  перед 
Авраамом с таким известием! И кто осмелился бы стать посланником такой пе‐
чали? Но испытывал Авраама сам Господь.  
И все же Авраам верил, и верил он на эту жизнь. Да, будь его вера рассчита‐
на  лишь  на  нечто  будущее,  ему,  конечно,  было  бы  легче  отбросить  все  прочее, 
чтобы  поскорее  покинуть этот мир, коему он не принадлежал. Однако вера Ав‐
раамова  не  была  такой  (если  такая  вера  вообще  существует,  ибо  это  собственно 
не  вера,  но  самая  отдаленная  возможность  веры,  которая  лишь  догадывается  о 
своем предмете, ощущая его на крайнем горизонте своего поля зрения, но оста‐
ется  все  так  же  отделенной  от  него  зияющей  пропастью,  в  которой  ведет  свою 
игру отчаяние). Но Авраам верил как раз на эту жизнь, он верил, что состарится 
на этой земле, почитаемый своим народом, благословенный в своем роде, незаб‐
венный в Исааке – любимейшем в его жизни, тем, кого он окружал любовью, так 
что лишь слабым выражением такой любви были бы слова, что он осуществлял 
свой  отцовский  долг  любить  сына;  сказано  же  было  в  заповедях:  ʺсын,  которого 
ты  любишьʺ.  У  Иакова  было  двенадцать  сыновей,  и  он  любил  одного  [24],  у  Ав‐
раама же был только один – тот, которого он любил.  
Однако  Авраам  верил  и  не  сомневался,  он  верил  в  противоречие.  Если  бы 
Авраам усомнился, он сделал бы нечто иное, нечто великое и великолепное; ибо 
как мог Авраам совершить хоть что‐то, что не было бы великим и великолепным! 
Он  поехал  бы  на  гору  Мориа,  нарубил  бы  там  хвороста,  разжег  бы  огонь,  занес 
нож, и воззвал бы он к Богу: ʺНе пренебреги этой жертвой, это не лучшее, что у 
меня есть, я это знаю; ибо что значит старик в сравнении с ребенком обетования, 
однако  это  лучшее,  что  я  могу  отдать.  Пусть  Исаак  никогда  не  узнает  об  этом, 

 
13 
 
чтобы  он  мог  утешиться  в  своей  юностиʺ.  И  он  вонзил  бы  нож  в  собственную 
грудь.  Им  восхищались  бы  в  мире,  его  имя  никогда  не  было  бы  забыто;  однако 
одно дело, когда тобой восхищаются, а совсем другое, когда ты становишься пу‐
теводной звездой, которая спасает тех, кто охвачен страхом.  
Но  Авраам  верил.  Он  не  просил  ради  себя,  чтобы  по  возможности  тронуть 
Господа;  лишь  тогда,  когда  справедливое  возмездие  пало  на  Содом  и  Гоморру, 
Авраам вознес и свои молитвы [25].  
Мы читаем в священном Писании: ʺИ Господь испытывал Авраама, и сказал: 
Авраам, Авраам, где ты? И Авраам ответил: здесь яʺ [26]. О ты, к кому обращены 
мои  речи,  было  ли  такое  с  тобой?  Когда  ты  видел  надвигающуюся  издали  тяж‐
кую судьбу, разве ты не говорил горам: спрячьте меня, а холмам: укройте меня? 
[27] Или же, если ты был сильнее, разве ноги твои все‐таки не влачились медлен‐
но по земле, разве они не пытались как бы воротиться назад к прежним следам? 
А  когда  тебя  призвали,  скажи,  ответил  ты  или  не  ответил,  или,  может,  ты  едва 
слышно отозвался шепотом? Но не так отвечал Авраам: он говорил весело, сме‐
ло,  с  полным  доверием,  он  ответил:  ʺЗдесь  яʺ.  Мы  читаем  дальше:  ʺИ  Авраам 
встал рано утромʺ [28]. Он спешил, как на праздник, и уже рано утром был в ус‐
ловленном  месте,  на  горе  Мориа.  Он  ничего  не  сказал  Сарре,  ничего  не  сказал 
Елизару, – да и кто сумел бы понять его, и разве это испытание по самой свой су‐
ти не накладывало на него обета молчания? ʺОн нарубил дров, он связал Исаака, 
он разжег огонь, он занес ножʺ [29]. О, мой слушатель! Были многие отцы, кото‐
рые  полагали,  что  потерять  своего  ребенка  –  значит,  потерять  самое  дорогое  на 
свете,  полагали,  что  это  значило  утратить  всякую  надежду  на  будущее;  но  ни 
один ребенок не был при этом сыном обетования, каким Исаак был для Авраама. 
Были  многие  отцы,  которые  потеряли  свое  дитя,  однако  при  этом  сам  Господь, 
неизменная и непостижимая воля Всемогущего, Его рука забрала ребенка. Не так 
было  с  Авраамом.  Для  него  было  припасено  куда  более  тяжкое  испытание;  и 
судьба  Исаака  была  вместе  с  ножом  вложена  в  руку  Авраама.  И  он  стоял  там, 
старец, с единственной своей надеждой! Однако он не усомнился, он не озирался 
в страхе направо и налево, он не бросал вызов небесам в своих молитвах. Он знал, 
что сам Господь Всемогущий испытывал его, он знал, что это была самая тяжкая 
жертва, которую от него можно было потребовать; но он знал также, что ни одна 
жертва не бывает слишком тяжела, когда ее требует Господь, – и он занес нож.  
Кто дал силу руке Авраама, кто держал его правую руку занесенной над го‐
ловой и не давал ей бессильно опуститься вниз! Всякий, кто увидел бы это, тотчас 
же упал бы без чувств. Кто укрепил душу Авраама, так что глаза его не слишком 
затуманились  горем,  иначе  он  не  смог  бы  увидеть  ни  Исаака,  ни  овна!  Тот,  кто 

 
14 
 
увидел бы это, тотчас же ослеп бы. И все же, как ни редко встречаются те, кто од‐
новременно  слеп  и  бессилен,  еще  реже  можно  найти  такого,  кто  сумел  бы  дос‐
тойно  рассказать,  что  там  произошло.  Мы  же  все  знаем  –  это  было  всего  лишь 
испытание (Prøvelse).  
Если  бы  Авраам,  стоявший  на  горе  Мориа,  усомнился,  если  бы  он  беспо‐
мощно озирался вокруг, если бы, прежде чем поднять нож, он случайно заметил 
овна и Господь дозволил бы принести его в жертву вместо Исаака, тогда он уехал 
бы домой, все было бы как прежде, у него была бы Сарра, он сохранил бы Исаа‐
ка,  и  все  же  насколько  бы  все  переменилось!  Ибо  его  возвращение  домой  было 
бы бегством, его спасение – делом случая, его наградой стало бы бесчестие, а его 
будущее, возможно, оказалось бы проклятием. Тогда он свидетельствовал бы не о 
своей вере или о милосердии Божьем, но только о том, как ужасно было ехать к 
горе Мориа. И тогда Авраам не был бы забыт, как не была бы забыта и эта гора. 
Но в этом случае ее упоминали бы не как гору Арарат, куда пристал ковчег Ноя 
[30], но как нечто ужасное, ибо именно здесь усомнился бы Авраам.  
   
Почтенный отец Авраам! Когда ты отправился домой с горы Мориа, тебе не 
нужно  было  похвальных  речей,  чтобы  утешать  тебя  в  потере;  ибо  поистине  ты 
обрел все и сохранил Исаака. И разве это было не так? Господь более уже не от‐
нимал его у тебя, ты счастливо сидел с ним за трапезой в своем шатре, там ты и 
остался на веки вечные. Почтенный отец Авраам! Тысячи лет прошли с тех дней, 
но тебе ни к чему запоздалый почитатель, призванный вырвать память о тебе из‐
под власти забвения; ибо ныне всякий язык восхваляет тебя, и ты продолжаешь 
вознаграждать  любого,  преклоняющегося  перед  тобой,  более  великолепно,  чем 
кто  бы  то  ни  было.  Ты  делаешь  его  благословенным  в  лоне  твоем  на  все  после‐
дующие времена, ты завладеваешь его взглядом и его сердцем здесь и сейчас на 
веки  вечные  благодаря  чуду  своего  поступка.  Почтенный  отец  Авраам!  Второй 
отец всего человеческого рода! Ты, первым увидевший и засвидетельствовавший 
ту  огромную  страсть,  которая  пренебрегает  ужасной  битвой  с  разъяренными 
стихиями и силами творения ради того, чтобы вместо этого бороться с Богом, ты, 
первым познавший эту высшую страсть, священное, чистое и кроткое выражение 
божественного безумия [31], коим столь восхищались язычники, прости того, кто 
стремится восхвалять тебя, если он делает это неправильно. Он говорит сдержан‐
но, видя, что таково твое сердечное желание; он говорит кратко, как и приличест‐
вует случаю; но он никогда не забудет, что тебе понадобилось сто лет, чтобы об‐
рести  сына  своей  старости,  вопреки  всем  возможным  ожиданиям,  и  что  тебе 
пришлось поднять нож, прежде чем ты смог сохранить Исаака; он никогда не за‐

 
15 
 
будет, что за все сто тридцать лет ты не ушел никуда дальше веры [32].  
 
ПРОБЛЕМЫ 

Каталог: pdf


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет