Сёрен Кьеркегор понятие страха



Pdf көрінісі
бет1/11
Дата02.04.2019
өлшемі5.01 Kb.
түріРеферат
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Сёрен Кьеркегор
ПОНЯТИЕ СТРАХА
Простое, психологически намеченное размышление в направлении догматической
проблемы первородного греха
Написано Вигилием Хауфниенсием
Пер. и комм. Н.В. Исаевой, С.А. Исаева
Источник.: Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Республика, 1993. С. 115-248.
Содержание
Предисловие
Введение
Глава 1. Страх  как  предпосылка  первородного  греха  и  как  то, что  разъясняет
первородный грех вспять, в направлении его истока
Глава 2. Страх как то, что разъясняет первородный грех вперед, в прогрессии
Глава 3. Страх как следствие того греха, который является отсутствием сознания
греха
Глава 4. Страх греха, или Страх как следствие греха в единичном индивиде
Глава 5. Страх как спасающее силой веры
Примечания

Время  различений  прошло, оно  побеждено системой. Тот, кто  в  наши  дни  еще
любит проводить различия, является эксцентриком, чья душа прикована к чему-то
давно исчезнувшему.  Но  пусть  это  так,  Сократ  все равно  остается  простым
мудрецом, каким он  в  действительности  и  был, благодаря необычному
различению, которое он выразил и осуществил, благодаря чему-то, что две тысячи
лет спустя впервые с восхищением повторил только эксцентрик Гаманн[1]: "Coкрат
был велик потому, что он различал между тем, что он понимал, и тем, чего он не
понимал".
Покойному  профессору  Поулю  Мартину  Меллеру[2], счастливому  любителю
греческой  культуры, поклоннику  Гомера, со-мысленнику  Сократа, переводчику
Аристотеля, тому, кто в своей "радости о Дании"[3] является радостью Дании, кто,
хотя  и "много путешествовал", всегда "мыслями оставался в  датском лете", тому,
кем я восхищаюсь, тому, кого мне недостает, посвящено это произведение.
ПРЕДИСЛОВИЕ[4]
По моему мнению, всякий, кто собирается писать книгу, должен с разных сторон
подумать  о  предмете, относительно  которого  он  хочет  писать. Нелишним  будет
также, насколько  это  возможно, познакомиться  с  тем, что  уже  было  прежде
написано  по  тому  же  предмету.  Если  на  этом  пути  ему  встретится  тот,  кто
исчерпывающим  и  удовлетворительным  образом  рассмотрел  ту  или  иную  его
часть, неплохо бы ему порадоваться так, как радуется друг жениха, когда он стоит
рядом и слышит голос жениха[5]. Если он сделал это в полной тишине и с мечтами
влюбленности, которая всегда ищет одиночества, то ничего больше не нужно; он
также  свободно  напишет  свою  книгу,  как  птица  споет  свою  песню[6];  и  если
найдется кто-то, находящий в ней радость и пользу, ну что ж, тем лучше; потом он
должен издать ее, спокойно и беззаботно, не придавая этому особой важности, как
если бы тем самым он приводил все к некоторому заключению или как если бы в
его книге были благословенны все поколения на земле[7]. У каждого поколения —
своя  собственная  задача, и  ему  не  нужно  предпринимать  сверхъестественные
усилия, чтобы  пытаться  быть  всем  для  предшествующего  или  последующего
поколений. И  для  каждого  единичного  индивида  в  поколении, так  же  как  и  для
каждого  дня, — довольно  своей  заботы[8] и  достаточно  трудностей, чтобы
тревожиться  о  себе  самом,  а  потому  ему  совсем  ни  к  чему  обнимать  весь
современный  ему  мир  своей  отеческой  заботой или  полагать, будто  некая  новая
эра или эпоха должны начаться с его книги, а уж тем более с новогоднего факела
его  обещаний  или  с  далеко  идущих  обетов  его  указаний,  или  с  намеков  на  его

обеспеченность  сомнительной  монетой. Не  каждый, у  кого  согнута  спина, уже
поэтому есть Атлас или стал таковым оттого, что нес на себе весь мир; не каждый,
повторяющий: "Господи, Господи", войдет  поэтому  в  царство  небесное[9]; не
каждый, предлагающий  себя  в  управляющие  всем  современным  хозяйством,
доказывает  тем  самым,  что  он  надежный  человек,  который  может  поручиться  за
самого  себя; не  каждый, кто  кричит: "Bravo, schwere Noth, Gottsblitz,
bravissimo"[10], поэтому уже понял самого себя и свое восхищение.
Что же касается моей собственной скромной персоны, должен прямо признаться,
что  в  качестве  автора  я,  по  сути,  король  без  королевства,  хотя  все  же  в  страхе  и
великом  трепете[11] остаюсь  автором, пусть  и  без  всяких  притязаний. Если  для
благородной зависти или ревнивой критики покажется чрезмерным то, что я ношу
латинское имя, я с радостью приму имя Кристена Мадсена; между тем более всего
мне  хотелось  бы  считаться  дилетантом, который  конечно  же  занимается
философской спекупяцией, но сам пребывает за пределами этой спекуляции, хотя
я так же предан своей вере в авторитеты, как римлянин был терпим в своем страхе
Божьем.
Что  же  касается  человеческих  авторитетов, то  тут  я  настоящий  фетишист  и  буду
одинаково благочестиво поклоняться любому, стоит только надлежащим образом,
под бой барабанов, дать понять, что он и есть тот, кому следует поклоняться, что
именно  ой  сегодня  авторитет  и Imprimatur[12]. Решение  относительно  этого
превосходит  мое  понимание, независимо  от  того, бросают  ли  тут  жребий  или
происходят выборы, или же честь эта просто передается по кругу, так что каждый
единичный  индивид  отсиживает  свое  время  в  качестве  авторитета, совсем  как
представитель  бюргеров, который  в  течение  какого-то  времени  заседает  в
арбитражном суде.
Помимо этого мне нечего больше добавить, кроме искреннего пожелания доброго
здоровья каждому, кто разделяет мои воззрения, равно как и каждому, кто их не
разделяет,  каждому,  кто  прочтет  эту  книгу,  равно  как  и  каждому,  для  кого
достаточно и предисловия! Копенгаген.
С почтением,
Вигилий Хауфниенсий.

ВВЕДЕНИЕ
В  каком  смысле  предмет  рассмотрения  является  задачей  для  интересов
психологии,  и  в  каком  смысле  он,  став  задачей  и  интересом  психологии,  прямо
указывает на догматику
То, что всякая научная проблема имеет свое определенное место, величину и свои
границы внутри обширной области науки и только благодаря этому гармонически
сливается  с  целым, соразмерно  отзывается  в  том, что  выражает  это  целое, это
воззрение является не просто pium desiderium ("благочестивое пожелание" (лат.)),
которое  своей  воодушевляющей  или  томительной  мечтательностью  почитает
человека  науки, оно  не  просто  священный  долг, который  связывает  его  службой
этому целому и призывает отказаться от беззакония, от желания авантюристически
потерять  из  виду  твердую  землю, нет, оно  служит  одновременно  интересам
всякого  более  специального  рассмотрения, поскольку  последнее — именно
потому, что  оно  забывает, к  чему  относится, — одновременно (что  обычно
выражается  в  речи  тем  же  самым  словом  благодаря  свойственной  речи  весьма
уместной  двусмысленности) забывает  и  самое  себя, становится  чем-то  иным,
достигая  при  этом  сомнительной  способности  завершаться, сумев  стать  тем, чем
оно как раз должно быть. Когда, таким образом, отказываются научно призвать к
порядку, отказываются  следить  за  тем, чтобы  отдельным  проблемам  было
запрещено обгонять друг друга, как если бы главным тут стало бы в числе первых
явиться  на  маскарад, то  порой  при  этом  действительно  получают  определенные
остроумные  результаты, порой  же  все  это  несколько  озадачивает, так  как
оказывается, что вы уже постигли нечто, на деле остающееся еще весьма далеким,
ну  а  порой  так  достигают  некоего достаточно  вольного  соглашения  с  тем, что  по
сути своей глубоко отлично. Такое приобретение после непременно мстит за себя,
как и всякая незаконная добыча, которая не может перейти в собственность ни по
гражданским, ни по научным правилам.
Когда  последний  раздел  Логики  получает  заглавие "Действительность"[13], это
имеет  то  преимущество,  что  все  выглядит  так,  будто  вы  добрались  в  логике  до
самого  высокого  или, если  угодно, до  самого  низкого. Но  урон  при  этом
совершенно очевиден; ибо это не идет на пользу ни логике, ни действительности.
Это  никак  не  помогает  действительности, поскольку  логика  не  может  оставлять
никакой  лазейки  для  случайности, которая  по  сути  своей  принадлежит
действительности. Но это не помогает и логике, поскольку, если уж она помыслила
действительность, она тем самым приняла в себя нечто, чего ей не переварить, то
есть  ей  приходится  предвосхищать  то, что  она  должна  была  всегда  лишь
предопределять. Наказание  явно  состоит  в  том, чтобы  всякое  рассуждение
относительно того, что такое действительность, стало трудным, возможно даже на
какое-то  время  невозможным, поскольку  слово  как  бы  должно  получить

достаточно времени, чтобы задуматься о самом себе, достаточно времени, чтобы
забыть  об  ошибке. Когда  в  догматике, таким  образом, без  какого-либо  более
четкого  определения  веру  называют  непосредственным[14], этим  достигается  то
преимущество, что  каждого  убеждают  в  необходимости  не  останавливаться  на
вере, так  что  в  конце  концов  даже  от  истинно  верующего  можно  было  добиться
такой  уступки  и  признания, поскольку  он, возможно, и  не  сразу  поймет  ошибку,
заключенную в том, что он полагал свое основание не в последующем, но в этом
?????? ?????? ("основополагающая  ошибка" (греч.)). Урон тут  очевиден; ибо  вера
много теряет, когда ее насильно лишают того, что принадлежит ей по праву, — то
есть  ее  исторической  предпосылки; догматика  же  много  теряет, когда  ей
приходится начинать не там, где лежит ее начало, то есть не внутри более раннего
начала. Вместо того чтобы принять в качестве предпосылки более раннее начало,
она  отворачивается  от  него  и  без  стеснения  начинает  так,  как  будто  является
логикой; ведь  именно  логика  начинает  с  чего-то  наиболее  мимолетного,
завершенного  благодаря  тончайшей  абстракции, — иначе  говоря, с
непосредственного. Но  то, что  в  логике  как  раз  мыслится  правильно: то, что
непосредственное ео ipso ("тем самым" (лат.)) снимается, в догматике становится
пустой  болтовней, ведь  кому  могло  бы  прийти  в  голову  пожелать  остаться  с
непосредственным (без  более  точного  определения); как  раз  в  то  самое
мгновение, когда его называют, оно уже тем самым снимается[15], подобно тому
как лунатик пробуждается в то самое мгновение, когда называют его имя. И если
порой  в  почти  исключительно  пропедевтических  исследованиях  слово
"примирение"[16]используется  для  обозначения  спекулятивного  знания  или  же
для  определения  тождества  познающего  субъекта  с  познаваемым  объектом, для
обозначения  субъективно-объективного  и  тому  подобного, легко  увидеть, что
соответствующая операция весьма остроумна и что посредством такого остроумия
проясняются все загадки, в особенности те, которые в научном знании не требуют
той осторожности, какая нужна в обычной жизни: хотя бы того, чтобы внимательно
вслушаться  в  слова  загадки, прежде  чем  начинать  ее  разгадывать. В  противном
случае  вы  обретаете  несравненную  заслугу — своим  разъяснением  загадывать
новую  загадку:  и  как  же  мог  кто-нибудь  счесть  это  действительно  разъяснением!
То, что  мышление  вообще  обладает  реальностью, — предположение  всей
античной  философии  и  философии  средневековья. Благодаря  Канту  это
предположение стало двойственным.
Предположим  теперь, что  гегелевская  философия  действительно  продумала  бы
Кантов  скепсис[17] (все  это  между  тем  еще  должно  оставаться  под  большим
вопросом, несмотря на все, что сделали Гегель и его школа, чтобы затуманить это
посредством  ударных  слов "метод" и "самоочевидное"[18], а  Шеллинг  более
откровенно  признал  в  своих  понятиях "интеллектуальной  интуиции" и
"конструкции"[19], а  именно: что  это  становится  новой  исходной  точкой) и  тем
самым заново выстроила бы в некой высшей форме более раннее состояние, так

что  мышление  не  могло  бы  иметь  реальность  в  качестве  своей  предпосылки,
окажется  ли  тогда  такая  сознательно  завершенная  реальность  мышления
примирением? Ведь тогда получится, что философия всего лишь пришла к тому, с
чего в древние времена человек как раз начинал, — в те древние времена, когда
примирение  еще  имело  огромное  значение. Существует  старая  и  достойная
внимания философская терминология: тезис, антитезис, синтез. Теперь выбирают
новую, в  которой третье  место отводится  опосредованию[20]; неужели  это  такой
уж  потрясающий  прогресс? Опосредование  двусмысленно; ибо  оно  обозначает
одновременно  как  отношение  между  двумя  элементами, так  и  результат  этого
отношения, — то  опосредование, в  котором  одно  соотносится  с  другим, и  то,
благодаря  которому  одно  относилось  к  другому; оно  обозначает  движение, но
одновременно и покой. Является ли это завершением, может решить лишь более
глубокое  диалектическое  исследование  опосредования; однако  его, к  несчастью,
никто  не  хочет  ждать. Синтез  упраздняют  и  говорят: опосредование, нужно
двигаться  туда! Между  тем  остроумие  требует  большего, и  говорят  уже  о
примирении (Forsoning). Каковы  же  последствия  этого? Люди  не  пользуются  при
этом  своими  пропедевтическими  изысканиями, ибо  эти  последние, естественно,
обретают  столь  же  мало,  сколь  истина  —  ясности,  а  человеческая  душа  —
блаженства, оттого, что получают некий заголовок. Напротив, обычно изначально
путают  две  науки: этику  и  догматику, в  особенности  потому, что, удачно  введя
слово "примирение", тотчас  же  указывают  на  то, что  логика  и ?????[21] (как
догматическое) соответствуют  друг  другу  и  что  логика, собственно, и  является
учением  о  ?????.  Этика  и  догматика  спорят  о  примирении  в  чреватой  роковыми
событиями confinium ("пограничная  полоса" (лат.)). Месть  и  вина  этически
принуждают  примирение  на  свет  Божий,  между  тем  как  догматика  в  своей
предрасположенности к предложенному примирению, которое имеет исторически
конкретную  непосредственность,  благодаря  которой  она  и  начинает  свои  речи  в
великом диалоге научного знания. Каковы же будут следствия теперь? С того, что
язык, по всей вероятности, подходит к тому, чтобы взять себе большой отпуск, во
время которого можно позволить отдохнуть речи и мысли, — с этого можно начать
в  самом  начале. В  логике  негативное (det Negative)[22] используется  как  некая
пришпоривающая  сила, которая  все  приводит  в  движение. А  ведь  в  логике
непременно  должно быть движение, все там  идет, как  идет, независимо  от  того,
происходит ли это в сфере добра или в сфере зла. Но негативное помогает, если же
этого  не  может  сделать  негативное, на  это  способны  игра  слов  и  определенные
обороты речи, когда, скажем, само негативное становится игрой слов *. В логике
же  никакое  движение  не  может  становиться,  ибо  логика  есть  и  все  логическое
просто есть **, и такое бессилие логического есть переход логики к становлению,
где как раз появляются наличное бытие[25] и действительность (Virkelighed). Когда
логика, таким  образом, углубляется  в  конкретность  категорий, это  снова  и  снова
становится  тем,  чем  было  вначале.  Всякое  движение  —  коль  скоро  в  одно
прекрасное  мгновение  вам  захочется  использовать  это  выражение — есть

движение  имманентное, которое  в  более  глубоком  смысле  вообще  не  является
движением, и в этом легко убедиться, если принять во внимание, что само понятие
движения  есть  трансцендентность,  которая  не  может  найти  себе  места  в  логике.
Стало  быть, негативное — это  имманентность  движения, это  исчезающее, это
снятое. Если все происходит таким образом, значит, не происходит вообще ничего,
и  негативное  становится  фантомом. Для  того  чтобы  заставить  нечто  произойти  в
логике, негативное становится чем-то большим, оно становится тем, что вызывает
противоположность, оно есть уже не отрицание, но противополагание. Негативное
— это  не  беззвучность  имманентного  движения, это "необходимое  иное"
("nodvendige Andet")[26], которое  конечно  же  должно  быть  в  высшей  степени
необходимо  логике, чтобы  положить  начало  движению, однако  само  негативное
этим движением не является. Если же оставить логику и обратиться к этике, здесь
можно снова встретить все то же неустанно действующее в гегелевской философии
негативное.  Здесь  мы,  к  своему  изумлению,  обнаруживаем,  что  негативное  есть
зло (det Onde). Теперь вся эта путаница развернулась в полную силу; нет больше
никаких границ  для остроумия, и то, что мадам де Сталь Гольстайн[27] сказала о
философии  Шеллинга, будто  она  делает  человека  остроумным  на  всю  жизнь,
вполне  справедливо  и  для  философии  Гегеля. Нетрудно  заметить, сколь
нелогичным должно быть движение в логике, если негативное — это зло; и сколь
неэтичным  оно  должно  быть  в  этике,  если  зло  —  это  негативное.  В  логике  этого
слишком  много, в  этике — слишком  мало, но  оно  нигде  не  подходит, если
непременно  должно  подходить  в  обоих  местах. Если  у  этики  нет  никакой  иной
трансцендентности, она  по  сути  своей  оказывается  логикой, а  если  логика  ради
приличия  должна  содержать  в  себе  столько  трансцендентности, сколько  ее
необходимо для этики, она больше не является логикой.
Изложенное здесь, возможно, является достаточно пространным по отношению к
месту, которое  занимает (по  отношению  к  предмету, который  здесь
рассматривается, оно никоим образом не является чересчур длинным), однако оно
никак уж не излишне, поскольку существуют отдельные особенности, намекающие
на предмет данного произведения. Примеры взяты из больших величин, но то, что
происходит  в  большом,  может  повторяться  и  в  наималейшем:  и  недоразумение
остается тем же, пусть даже вредные последствия тут и окажутся меньше. Тот, кто
делает вид, что создает систему, полагает свою ответственность в большом; но тот,
кто пишет монографию, может и должен оставаться верным и малому.
Настоящее  произведение, таким  образом, поставило  своей  задачей  рассмотреть
понятие "страх" психологически, чтобы  постоянно  иметь in mente ("в  сознании"
(лат.)) и  перед  глазами  догмат  о  первородном  грехе (Anvesynd). Тем  самым  оно
также должно будет иметь дело — пусть и умалчивая об этом — с понятием греха
(Synd). При  всем  том  грех  не  составляет  предмета  для  интересов  психологии, и

когда  его  пытаются  рассматривать  так,  это  может  сослужить  службу  лишь  дурно
понятому остроумию.
Грех  имеет  свое  определенное  место, или, точнее  говоря, он  не  имеет  вообще
никакого  места,  но  это  и  есть  его  определение.  Когда  же  его  рассматривают  в
другом, ненадлежащем  месте, он  изменяется, будучи  включенным  в  не
соответствующий его сущности разрыв рефлексии. Его понятие также изменяется, и
одновременно разрушается настроение, которое правильно отвечает правильному
понятию *, и вместо постоянства истинного настроения мы получаем мимолетное
фиглярство  настроений  неистинных. Когда, таким  образом, грех  втягивается  в
сферу эстетики, настроение становится либо легкомысленным, либо отягощенным
тоской; ибо  категория, в  которой  располагается  грех, — это  противоречие, а
противоречие  всегда  либо  комично, либо  трагично. Вследствие  этого  настроение
меняется; ведь соответствующее греху настроение — это серьезность. Понятие его
равным образом меняется, ибо независимо от того, окажется ли все это комичным
или трагичным, грех  становится чем-то  существующим  или чем-то несущественно
снятым, причем  понятием  его  будет  возможность  преодоления. Комическое  и
трагическое  в  глубоком  смысле  не  знают  врагов  —  у  них  есть  либо  призрак,  над
которым  плачут,  либо  призрак,  над  которым  смеются.  Когда  же  грех
рассматривается  в  сфере  метафизики, настроение  становится  диалектическим
равновесием  и  бесчувственностью,  которая  мыслит  грех  как  то,  что  не  может
противостоять  мысли. Понятие  меняется, ибо  грех  конечно  же  должен  быть
преодолен, но вовсе не как то, чему не способна придать жизнь никакая мысль, но
как  то,  что  наличествует  здесь  и,  будучи  таким,  касается  каждого.  Когда  грех
рассматривается  в  психологии, настроение  становится  продолжительным
наблюдением, разведывающим  бесстрашием, а  вовсе  не  одерживающим  верх
побегом  серьезности  из  этого  греха. Понятие  становится  другим, ибо  грех
становится состоянием. Но грех — вовсе не состояние. Его идея состоит в том, что
понятие  его  постоянно  снимается. Как  состояние (de potentia ("соответственно
возможности" (лат.))) он — ничто, между  тем  как de actu ("соответственно
действительности" (лат.)) или in actu ("в действительности" (лат.)) он есть и опять-
таки  есть. Настроением  психологии  оказывается  неприятное  любопытство, тогда
как  правильным  настроением  является  отважное  сопротивление  серьезности.
Настроение психологии — это обнаруживающийся страх (Angest), и в своем страхе
она  очерчивает  грех,  устрашаясь  сама,  но  страшась  рисунка,  который  сама  же  и
набросала. Когда грех представляют таким образом, он становится сильнее ее, ибо
психология, собственно, относится  к  нему  по-женски. Что  такое  состояние  имеет
свою истину — конечно же верно; верно и  то, что это в большей  или в меньшей
степени  происходит  в  жизни  каждого  человека  перед  тем, как  появляется
этическое; однако при таком рассмотрении грех становится не тем, что он есть, но
чем-то большим или чем-то меньшим.

Потому-то, как  только  начинают  рассматривать  проблему  греха, уже  по  самому
настроению  легко  определить, верно  ли  понятие. Как  только, например, о  грехе
начинают  говорить  как  о  некой  болезни, ненормальности, яде, дисгармонии,
понятие тотчас же оказывается ложным.
Грех  по  сути  своей  вообще  не  принадлежит  какой-либо  науке[29].  Он  является
предметом  проповеди, когда  единичный  индивид (den Enkelte) в  качестве
единичного  обращается  к  единичному. В  наши  дни  научная  важность  оглупила
священников  до  состояния  профессоров-пономарей, которые  одновременно
служат  истине  и  находят  ниже  своего  достоинства  проповедовать. Потому  нет
ничего  удивительного  в  том, что  проповедь  стала  считаться  поистине  жалким
видом  искусства. Между  тем  из  всех  искусств  проповедь  является  наиболее
трудным, она, собственно, и  есть  то  искусство, которое  восхваляет  Сократ:
искусство  убеждать. Само  собой  разумеется, это  отнюдь  не значило, что  поэтому
никто в общине не должен был возражать или же что людям может существенно
помочь, если некто постоянно будет обращаться к ним с речами. Все это Сократ, по
сути, разделяет с софистами, но с единственным различием: они конечно же могли
быть  красноречивы, но  не  могли  убеждать, иначе  говоря, они  были  способны
многое  сказать  о  любом  предмете, однако  при  этом  недоставало  момента
единения. Но единение и составляет тайну убеждения.
Понятию  греха  соответствует  серьезность. Наукой, в  которой  грех  еще  с  ранних
времен занимал свое место, была конечно же этика. Между тем в этом есть своя
большая  трудность.  Этика  —  это  все  еще  идеальная  наука,  и  не  только  в  том
смысле, в каком таковой является всякая наука. Она стремится внести идеальность
в  действительность, и, напротив, в  ее  движение  не  входит  переводить
действительность  в  идеальность *. Этика  указывает  идеальность  как  задачу  и
заранее полагает, что человек обладает соответствующими условиями. Тем самым
этика  развертывает  противоречие, поскольку  она  как  раз  ясно  указывает  на
трудность и на невозможность.
Относительно  этики  справедливо  то, что  говорят  о  законах: она  подобна
дрессировщику, который, требуя нечто, в  своем  требовании только указывает, но
не  показывает. Только  греческая  этика  тут  составляет  исключение, и  это
происходит потому, что она в строгом смысле слова не была этикой, но сохраняла в
себе эстетический момент. Это явно проявляется в ее определении добродетели,
равно как и в том, что часто повторяет  Аристотель и что он в "Ethica Nicomachae"
("Никомахова  этика" (лат.)) выражает  с  прелестной  греческой  наивностью: одна
лишь добродетель еще не делает человека счастливым и довольным, но что ему
необходимо  иметь  здоровье,  друзей,  земные  блага  и  семейное  счастье.  Чем
идеальнее  этика,  тем  лучше.  Она  не  должна  позволить  подорвать  себя  пустой
болтовней, что  толку  требовать  невозможного, ибо  уже  то, что  человек

прислушивается  к  подобным  речам,  неэтично,  это  нечто,  для  чего  у  этики  нет  ни
времени, ни  подходящих  возможностей. Этика  не  имеет  отношения  к  торговле,
этим способом нельзя также достичь действительности. Если же цель в том, чтобы
достичь  последней, все  движение  должно  быть  направлено  в  противоположную
сторону.  Как  раз  эта  особенность  этики  —  то,  что  она  в  определенной  степени
идеальна, — и соблазняет при ее рассмотрении использовать то метафизические,
то эстетические, то психологические категории. Однако этика, естественно, должна
больше,  чем  любая  другая  наука,  противостоять  таким  попыткам,  и  потому
совершенно  невозможно, чтобы  тот, кто  создает  этику, преуспел  в  этом, не
удерживая в стороне совсем другие категории.
Стало быть, грех принадлежит сфере этики лишь постольку, поскольку с помощью
этого  понятия  она  невольно  натыкается  на  раскаяние (Anger) **. Но  если  этика
действительно  примет  грех, с  ее  идеальностью  придется  расстаться. Чем  больше
она  упорствует  в  своей  идеальности, никогда, однако  же, не  становясь  столь
бесчеловечной, чтобы потерять из виду действительность, но, напротив, вступая с
этой  действительностью  в  отношения  в  той  мере,  в  какой  та  представляет  собой
задачу, стоящую  перед  каждым  человеком, поскольку  она  стремится  сделать  его
истинным, цельным  человеком, человеком ??? ?????? ("в  собственном  смысле"
(греч.)),  тем  сильнее  напрягает  она  стоящие  тут  трудности.  В  борьбе  за
осуществление этой задачи этики грех проявляет себя не как нечто, чисто случайно
принадлежащее случайному индивиду, но оттягивается все дальше и дальше назад
ко все более и более глубокой предпосылке — к предпосылке, которая выходит за
пределы  индивида.  Теперь  для  этики  все  потеряно,  ы  этика  сама  способствует
тому, чтобы все было потеряно. Появилась некая категория, целиком лежащая за
пределами ее сферы. Первородный грех делает все еще более отчаянным, иначе
говоря,  он  создает  трудности,  хотя  и  не  с  помощью  этики,  но  с  помощью
догматики. Подобно тому как все античное знание и спекулятивное размышление
исходили  из  предпосылки, что  мышление  обладает  реальностью (Realitet), вся
античная .этика  исходит  из  предпосылки, что  добродетель  может  быть
реализована. Скепсис греха совершенно чужд язычеству. Для этического сознания
грех  является  тем  же, что  и  сшибка  для  познания: отдельным  исключением,
которое ничего не доказывает.
С догматики начинается то научное знание, которое, в отличие от так называемого
stricte ("в  строгом  смысле  слова" (лат.)) идеального  научного  знания, исходит  от
действительности. Oно  начинается  с  действительности, чтобы  поднять  ее  до
идеальности. Оно  не  отрицает  наличное  существование  греха, напротив, оно
полагает  его  заранее, объясняя  это  тем, что  исходит  из  первородного  греха  в
качестве  предпосылки. Поскольку  при  всем  том  догматика  вообще
рассматривается  крайне  редко, часто  обнаруживается, что  первородный  грех
настолько  ограничен  своими  рамками, что  впечатление  от  других  особенностей

догматики не бросается в глаза, но только запутывается, что происходит, скажем,
когда в  нем: ищут догмат об ангелах, о священном  Писании и так далее. Потому
догматика  не  должна  разъяснять  первородный  грех, она  уже  разъясняет  его
благодаря  тому, что  полагает  этот  грех  в  качестве  предпосылки; подобно
водовороту, о котором столь различно говорили греческие натурфилософы[36], она
полагает его как движущееся нечто, которое не способно схватить никакое научное
знание.
Вы  согласитесь, что  применительно  к  догматике  дело  обстоит  именно  так, если
снова  найдете  время  осмыслить  бессмертные  заслуги  Шлейермахера[37] перед
этой  наукой. Его  уже  давно  бросили, выбрав  Гегеля, а  между  тем  Шлейермахер
был в прекрасном греческом значении слова мыслителем, который говорил только
о том, что знал, тогда как Гегель, несмотря на все свои превосходные  качества  и
исполинскую ученость, во всех достижениях только лишний раз напоминает о том,
что  был  в  немецком  значении  слова  профессором  философии  огромного
масштаба, поскольку  ему  а tout prix ("любой  ценой" (франц.)) нужно  было  все
разъяснять.
Стало  быть, новая  наука  начинается  с  догматики  в  том  же  смысле, в  каком
имманентная наука начинается с метафизики. Здесь этика опять-таки находит свое
место  в  качестве  науки, которая  ставит  осознание  догматикой  действительности
как  задачу  действительности.  Такая  этика  не  игнорирует  грех  и  имеет  свою
идеальность не в том, что она идеально требует, — нет, ее идеальность состоит в
проникающем  насквозь  осознании  действительности, действительности  греха,
причем  следует  заметить, что  это  происходит  отнюдь  не  с  метафизическим
легкомыслием или же с психологическим сладострастием.
Тут легко заметить различие в движении, равно как и то, что этика, о которой мы
сейчас  говорим, принадлежит  иному  порядку  вещей. Первая  этика  внезапно
натыкалась  на  греховность  отдельного  индивида. Потому, безо  всяких  попыток
разъяснить  это, трудности  должны  были  становиться  все  больше, пока  грех
отдельного  человека  не  расширялся  до  всеобщего  греха  рода. Тут  появлялась
догматика, предлагавшая  свое  понятие  первородного  греха. Новая  же  этика
заранее  полагает  догматику  в  качестве  предпосылки, а  с  нею — и  первородный
грех; уже  исходя  из  этого, она  разъясняет  грех  отдельного  индивида, между  тем
как идеальность одновременно полагается как задача, хотя и не в движении сверху
вниз, но в движении снизу вверх.
Как  известно, Аристотель  использовал  обозначение ????? ????????? ("первая
философия" (греч.)), называя так прежде всего метафизику[38], хотя временами он
включал  в  нее  и  часть  того, что, по  нашим  понятиям, относится  к  теологии.
Совершенно нормально, что в язычестве теология и должна была рассматриваться

таким образом; и тот же изъян в бесконечной сплошной рефлексии привел к тому,
что театр в язычестве обрел реальность как своего рода служение Богу. Если теперь
попытаться абстрагироваться от этой двусмысленности, можно использовать такое
обозначение, понимая  под ????? ????????? ** научную  тотальность, которую
можно было бы назвать языческой и чьей сущностью остается имманентность, или,
в греческих терминах, воспоминание; под secunda philosophia ("вторая философия"
(лат.)) можно  понимать  ту  философию, чьей  сущностью  является
трансцендентность, или повторение ****.
Стало быть, понятие греха, по сути, не принадлежит никакой науке, и только вторая
этика  может рассматривать его  проявления, хотя и  не возникновение (Tilblivelse).
Начни  же  его  рассматривать  какая-либо  иная  наука, это  понятие  окажется
искаженным.  Это  и  будет  происходить  —  чтобы  уж  подойти  поближе  к  нашему
замыслу, — если за дело возьмется психология.
То, с чем должна иметь дело психология, непременно будет чем-то покоящимся,
чем-то  сохраняющимся  в  подвижном  состоянии  покоя,  а  вовсе  не  чем-то
беспокойным, рвущимся  все  дальше и  дальше, независимо  от  того, выражает  ли
оно себя явно или оказывается подавленным. И однако же, это остающееся, то, из
чего  грех  стремится  выйти  все  дальше  и  дальше  (и  выйти  не  посредством
необходимости, но посредством свободы, ибо становление в необходимости — это
состояние, как, скажем, вся  история растений  есть  лишь  некое состояние); — так
вот, это  остающееся, эта  распоряжающаяся  предпосылка, эта  реальная
возможность греха и есть предмет для интересов психологии. То, что может занять
психологию,  и  то,  чем  может  заняться  психология,  —  это  понимание,  как  может
возникнуть грех, а вовсе не констатация, что он вообще возникает. Она может так
далеко зайти в своем психологическом интересе, что кажется, будто грех уже тут,
однако  то, что  из  этого  непосредственно  следует — что  грех  уже  налично
присутствует, — качественно отлично от первого допущения. Каким же образом эта
предпосылка  тщательного  психологического  рассмотрения  и  наблюдения
проявляется, как  все  более  распространяется  вокруг — это  действительно
представляет  интерес  для  психологии, но  ведь  психология  одновременно
поддается заблуждению, будто тем самым грех уже налично присутствует. Но это
последнее  заблуждение  являет  собой  бессилие  психологии, доказывая, что  она
уже отслужила свое.
То,  что  человеческая  природа  устроена  таким  образом,  что  она  делает  грех
возможным, с  психологической  точки  зрения  совершенно  верно, однако  то, что
человек  позволяет  обрести  действительность  как  раз  этой  возможности  греха,
возмущает этику и звучит для догматики как богохульство; ибо свобода никогда не
бывает возможной; как только она есть — она действительна; в этом же смысле,

как  говорилось  в  одном  старом  философском  учении, если  существование  Бога
возможно, оно необходимо 39.
Как  только  грех  действительно  полагается, на  этом  месте  тотчас  же  появляется
этика, которая следует за каждым его шагом. Этику не заботит, как возник грех, за
исключением того, что ей совершенно ясно, что грех вошел в мир как грех. Но еще
меньше,  чем  о  возникновении  греха,  этика  заботится  об  успокоении  своих
возможностей.
Если теперь пожелают задаться вопросом, в каком смысле и как далеко психология
в своих наблюдениях следует за своим предметом, то из вышеизложенного, равно
как  и  само  по  себе,  ясно,  что  всякое  наблюдение  за  действительностью  греха,
будучи помысленным, является чем-то совершенно безучастным, а этика не имеет
к  этому  никакого  отношения;  ибо  этика  никогда  не  выступает  наблюдающей,  но
является  упрекающей, судящей, действующей. Кроме  того, из вышеизложенного,
равно  как  и  само  по  себе,  понятно,  что  психология  не  имеет  дела  с  деталями
эмпирической  действительности, помимо  тех, конечно, которые  лежат  за
пределами  греха. будучи  наукой, психология, разумеется, не  может  эмпирически
подходить  к  деталям,  лежащим  в  ее  основе,  хотя  эти  детали  все  же  могут  быть
научно представлены, по мере того как сама психология становится конкретнее. В
наши дни эта наука, которая по сравнению со всеми другими имела бы, пожалуй,
большее право опьяняться искрящимся многообразием жизни, стала сдержанной
и  аскетичной,  как  самобичевание.  Это  не  вина  самой  науки,  —  дело  тут  в  ее
хранителях. Напротив, по  отношению  к  греху  для  нее  запретно  все  внутреннее
содержание  действительности, к  ее  сфере  относится  только  сама  возможность
греха. С  этической  же  точки  зрения  возможность  греха, естественно, вообще  не
входит  в  предмет  рассмотрения,  и  этика  не  дает  себя  провести  и  не  теряет
понапрасну  свое  время  на  такие  измышления. В  отличие  от  этого  психология
просто  обожает  ее,  она  сидит  и  рисует  себе  наброски,  высчитывая  закоулки  и
изгибы  возможности, так  же  не  позволяя  посторонним  беспокоить  себя, как
Архимед.
Но  когда  психология, таким  образом, углубляется  в  возможность  греха, она
оказывается — сама того не зная — на службе у иной науки, которая только и ждет,
чтобы  она  завершила  свои  изыскания,  с  тем  чтобы  начать  самой  и  помочь
психологии в разъяснениях. Это не этика; ибо этика, безусловно, не имеет никакого
отношения к этой возможности. Скорее уж это догматика, и здесь снова появляется
проблема первородного греха. В то время как психология обосновывает реальную
возможность  греха, догматика  разъясняет  первородный  грех, то  есть  идеальную
возможность греха. Напротив, вторая этика вовсе  не имеет  дела с возможностью
греха  или  первородного  греха. Первая  этика  игнорирует  грех, вторая  же  этика

имеет действительность греха внутри своей сферы, и психология опять-таки может
проникнуть сюда лишь по недоразумению.
Если  изложенное  здесь  верно,  нетрудно  заметить,  по  какому  праву  я  назвал
настоящее  произведение  психологическим  рассмотрением, иначе  говоря, каким
образом  происходит, что, будучи  возвышенным  до  осознания  своего  места  в
научном  знании,  это  рассмотрение,  ориентируясь  на  догматику,  вместе  с  тем
принадлежит  сфере  психологии. Психологию  называли  учением  о  субъективном
духе. Если проследить за этим подробнее, легко увидеть, как, приходя к проблеме
греха,  она  должна  прежде  всего  превращаться  в  учение  об  абсолютном  духе.
Первая этика предполагает метафизику, вторая — догматику, завершая ее, однако,
таким образом, что здесь как и повсюду — ясно проявляется эта предпосылка.
Такова  была  задача  введения. Оно  может  быть  верным  при  всем  том, что  само
рассмотрение  понятия  страха  может  быть  совершенно  неверным. Так  ли  это,
нужно еще показать.

Каталог: files
files -> 1 дәріс : Кіріспе. Негізгі түсініктер мен анықтамалар. Тиеу-түсіру жұмыстары жөніндегі жалпы түсініктер
files -> Қыс ең зақымданатын жыл мезгілі. Бірақ жаралану, сынық, тоңазу, үсіп қалу біздің қысқы тұрмыстың міндетті салдары емес
files -> Қазақ халқының ұлттық ойындары
files -> Тема: Детский травматизм. Травма мягких тканей лица и органов рта у детей. Особенности первичной хирургической обработки ран лица. Показания к госпитализации ребенка
files -> Тематичний план практичних занять


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет