Размышления над прочитанным " самарин, а не ваши скитальцы"



Pdf көрінісі
бет1/5
Дата02.04.2019
өлшемі0.52 Mb.
  1   2   3   4   5

МИР РОССИИ. 1995. № 1 

РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД ПРОЧИТАННЫМ

 

"... САМАРИН, А НЕ ВАШИ СКИТАЛЬЦЫ" 



Ю.С.Пивоваров

 

"Самый  проницательный  и  рассудительный  среди  славянофи- 



лов" (В.Соловьев), "твердый  и  глубокий  мыслитель" 

(Ф.Достоевский), "никогда  еще  русское  государство  не  имело  та- 

кого могучего защитника в умственной среде на политическом по- 

прище" (АпМайков),  так  отзывались  о  нем  современники. 

Л.Толстой  просил  его  держать  корректуру  "Войны  и  мира", 

В.Ключевский полагал главным теоретиком крестьянской рефор- 

мы 1861 г.  В  зарубежной  науке  за  ним  прочно  укрепилась  репу- 

тация  одного  из  наиболее  блистательных  и  авторитетных  пред- 

ставителей  духовной,  интеллектуальной  и  общественной  жизни 

России XIX в.  Думая  о  Юрии  Федоровиче  Самарине,  я  почему-то 

всегда  вспоминаю  слова  Ив.Бунина,  сказанные  им,  разумеется, 

совсем по иному поводу. "Наши дети, внуки не будут в состоянии 

даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то... жили, 

которую  мы  не  ценили,  не  понимали, - всю  ту  мощь,  сложность, 

богатство, счастье."

 

сть  известные  слова  Фридриха  Ницше  о  том,  что  мир  вращается  не 



вокруг  творцов  нового  шума,  а  вокруг  творцов  новых  ценностей. 

Причем вращается он "неслышно".

 

Однако  чем  больше  вчитываешься  в  русскую  историю,  чем  внима- 



тельнее  вглядываешься  в  русскую  современность,  тем  менее  убедительной 

кажется  мысль  великого  философа.  И  если  русский  мир  действительно 

вращается  вокруг  творцов  новых  ценностей,  то  уж  очень  неслышно. 

Слишком неслышно.

 

И  сегодня,  когда  для  России  вся-то  альтернатива  укладывается  в 



формулу "быть или не быть", когда нам, дабы окончательно не провалиться 

в  "ничто",  попытаться  найти  какие-то  опоры,  мобилизовать  то  наиболее 

ценное,  что  столетиями  нарабатывалось  нашей  культурой,  мы  не  спешим 

этого  делать.  Приведу  два  примера:  в  начале XIX столетия  Михаил  Спе- 

ранский и в середине его Юрий Самарин в теории и на практике показали, 

как  надо  проводить  политико-правовые  и  социальные  реформы.  Т.е. 

каким  образом  наименее  болезненно  можно  перейти  от  одного  состояния 

общества к другому. Но кто ныне обращается к этим двум очень большим и 

очень  нам  именно  сейчас  нужным  людям?  И  если  о  Сперанском  хоть  что — 

то  пишется  и  из  его  дел  и  идей  хоть  что-то  вспоминается,  то  Самарина 

будто бы и вовсе не было. Наша наука, наше общество прошли мимо него. 

Он  не  стал  нашим  достоянием  и  "вечным  спутником"  даже  в  последние 

годы, которые для многих и многих деятелей отечественной культуры были

 

Е 



 

182 


ПИВОВАРОВ Ю.С.

 

"...Самарин, а не ваши скитальцы" 

эпохой триумфального возвращения из небытия, в которое они оказались 

сосланными коммунизмом.

 

Напротив,  за  рубежом  о  Самарине  написано  немало.  И  потому 



любой разговор о нем не возможен без учета этих исследований (впрочем, 

их  авторы  не  только  ученые  собственно  западные,  но  и  русские  эмигран- 

ты).  Более  того,  краткий  аналитический  обзор  этой  литературы  можно  в 

определенном  смысле — рассматривать  как  введение  к  изучению  теоре- 

тического наследия и деяний Самарина.

 

*  *   * 

...  Юрий  Федорович  Самарин  умер  в  конце  марта 1876 г.  в  Берлине 

от  заражения  крови.  Умер  внезапно,  будучи  человеком  еще  далеко  не 

старым, "полным  энергии  и  бодрости" (как  замечает  его  биограф),  умер  в 

полном  одиночестве  посреди  чужих  людей,  в  случайной  больнице,  под 

чужим  именем,  не  успев  причаститься — "священник  приезжает,  но  на- 

ходит  его  уже  в  беспамятстве" (А.И.Кошелев).  Церковь  при  русском  по- 

сольстве  не  впускает  тело  усопшего,  и  он  отпевается  в  протестантской 

кирхе.


 

Но  смерть  Ю.Ф.  Самарина  производит  неожиданно  (такого  еще  не 

бывало!)  сильное  движение  в  обществе.  Мемуарист  говорит  о  мощном 

"сочувствии  ему,  заявленном  обществом  и  печатью  и  в  Москве,  и  в  Пе- 

тербурге. Все газеты и журналы, без всякого различия мнений, сожалели 

об  утрате  скончавшегося  и  говорили  о  его  значении  для  России,  о  его 

трудах  и  заслугах.  Речам  и  статьям  по  этому  поводу  не  было  конца.  На 

панихиды  в  Петербурге  и  в  Москве  стекались  со  всех  концов  города  и 

знакомые  и  незнакомые.  На  похоронах  в  Москве  было  стечение  людей 

огромное  и  только  блистал  своим  отсутствием  представитель  власти — 

московский  генерал-губернатор  (говорят,  что  он  из  Петербурга  получил 

телеграмму, воспрещавшую ему быть на похоронах)

 

Умирали и  прежде значительные  мыслители  и деятели,  даже  такие, 



как Хомяков и Гоголь... Но общество и печать относились к ним холодно, и 

только на  время умолкали осуждения и насмешки  со стороны противников 

насчет  мнений  покойников.  Но  по  случаю  кончины  Самарина  едва  ли  не  в 

первый  раз  общество  живо  высказало  сочувствие  к  скончавшемуся  об- 

щественному  деятелю;  а  печать  забыла  прежние  распри  и  разногласия  и 

соединилась  в  воздаянии  покойному  заслуженной  похвалы.  Много  этому 

содействовало  то,  что  Самарин  никогда  не  кадил  власти,  печатал  многие 

свои  произведения  за  границею  и  был  если  и  не  гоним,  то  заподозрен  и 

нелюбим правительством...

 

Похороны  Погодина  были  многолюдны  и  торжественны.  Но  тогда 



хоронили  тайного  советника,  разных  орденов  кавалера,  заслуженного 

профессора,  академика  и  никогда  не  бывшего  в  оппозиции  в  отношении  к 

правительству.  Все  власти  принимали  участие  в  церемонии...  Теперь  пре- 

давали земле коллежского советника, не принявшего орден Св.Владимира, 

ему  данного  за  общественную  службу,  и  оставшегося  более 30 лет  в 

частной жизни"(1).

 

Да,  реакция  русского  общества  на  смерть  этого  человека  была 



просто ошеломительной, причем наиболее объективные, те самые слова

 


 

183


МИР РОССИИ. 1995. № 1 

были  сказаны  страстным  и  "необъективным"  Достоевским.  В  мартовском 

1876  г.  выпуске  "Дневника  писателя": "А  твердые  и  убежденные  люди 

уходят:  умер  Юрий  Самарин,  даровитейший  человек,  с  неколебавшимися 

убеждениями,  полезнейший  деятель.  Есть  люди,  заставлявшие  всех  уважать 

себя,  даже  не  согласных  с  их  убеждениями. "Новое  время"  сообщило  о  нем 

один  весьма  характеристический  рассказ.  Еще  так  недавно,  в  конце  фев- 

раля,  в  проезд  через  Петербург,  Самарин  успел  прочесть  в  февральском N 

"Отечественных  записок"  статью  князя  Васильчикова  "Чернозем"  и  его 

будущность".  Эта  статья  так  подействовала  на  него,  что  он  не  спал  всю 

ночь: "Это  очень  хорошая  и  верная  статья  (сказал  Самарин  наутро  своему 

приятелю).  Я  ее  читал  вчера  вечером,  и  она  произвела  на  меня  такое 

впечатление,  что  я  не  мог  заснуть;  всю  ночь  так  и  мерещилась  страшная 

картина  безводной  и  безлесной  пустыни,  в  которую  превращается  наша 

средняя  черноземная  полоса  России  от  постоянного,  ничем  не  останавли- 

ваемого уничтожения лесов".

 

"Много  ли  у  нас  найдется  людей,  которые  теряют  сон  в  заботах  о 



своей  родине?" — прибавляет  к  этому  "Новое  время".  Я  думаю,  что  еще 

найдутся, и, кто знает, может быть, теперь, судя по тревожному положению 

нашему,  еще  больше,  чем  прежде.  Беспокоящихся  людей,  в  самых  мно- 

горазличных  смыслах,  у  нас  всегда  бывало  довольно,  и  мы  вовсе  не  так 

спим, как про нас утверждают; но не в том деле, что есть беспокоящиеся, а 

в  том,  как  они  судят,  а  с  Юрием  Самариным  мы  лишились  твердого  и 

глубокого мыслителя, и вот в чем утрата" (2).

 

Так  кто  же  такой  этот  Юрий  Самарин,  о  котором  дружно  сожалело 



общество  и  о  котором  практически  ничего  не  известно  современным 

"образованным  русским"? — На  мой  взгляд,  весьма  точную  характеристику 

Самарину  дает  немецкая  исследовательница  Г.Хукке,  посвятившая  его 

жизни  и  творчеству  обширную  монографию.  Она  называет  Самарина 

"блистательным  представителем  русской  духовной  жизни XIX столетия, 

который  около 30 лет  играл  одну  из  главных  ролей  в  общественной  жизни 

страны"(3).  По  мнению  Г.Хукке, "ни  один  из  современников  не  был  од- 

новременно  столь  авторитетен  во  всех  трех  сферах,  определивших  русскую 

историю  идей XIX в.:  он  не  только  был  признанным  богословом...,  но  внес 

значительный  вклад  в  русскую  историческую  мысль,  и,  наконец,  он  при- 

надлежал  к  той  категории  творцов  социальных  реформ,  чьи  идеи  реали- 

зуются на практике" (4).

 

Но,  конечно,  первое,  что  мы  должны  сказать  о  Самарине — это  то, 



что  он  был  славянофил.  Он  принадлежал  к  этому  великому  духовному  и 

умственному  движению  прошлого  века.  Принадлежал  к  той  плеяде  людей 

(впрочем,  очень  разных  и  часто  несогласных  друг  с  другом),  которая 

впервые  сформулировала  и  поставила  перед  русским  обществом  ряд 

принципиальных  вопросов.  Имеется  множество  мнений,  относительно 

природы  славянофильства.  Воспроизводить  (полемизировать,  поддерживать) 

их  здесь  нет  никакой  возможности.  Сославшись  же  на A.C.Хомякова,  от- 

мечу  лишь,  что  славянофильство  было  "сомнением  в  правоте  сомнения  в 

России" (5).

 

Сам  же  Самарин  видел  в  славянофилах  не  ту  или  иную  полити- 



ческую  партию,  а  некую  духовную  сущность,  действующую  в  обществе  и 

не опирающуюся при этом на государство. Славянофильство для него было

 


 

184 


ПИВОВАРОВ Ю.С.

 

"...Самарии, а не ваши скитальцы"

 

своеобразным  синтезом  тех  целей,  которым  он  служил  всю  жизнь,  ду- 



ховным  обновлением  русского  народа,  органическим  преобразованием 

общества  на  основе  исторических  традиций  и  борьбой  с  антидуховными  и 

антинациональными влияниями. (6)

 

Пытаясь  сформулировать  коренное  различие  между  славяно- 



фильством и западничеством, другим великим интеллектуальным движением 

России XIX столетия,  Самарин  писал: "Токвиль,  Монталамбер,  Риль,  Штейн 

—  западные  славянофилы.  Все  они  по  основным  убеждениям  и  по  ко- 

нечным своим требованиям, ближе к нам, чем к нашим западникам. Как у 

нас,  так  и  во  Франции,  Англии,  Германии,  на  первом  плане  один  вопрос: 

законно  ли  самодержавие  полновластного  рассудка  в  устройстве  души 

человеческой,  гражданского  общества,  государства?  Вправе  ли  рассудок 

ломать  и  коверкать  духовные  убеждения,  семейные  и  гражданские  пре- 

дания — словом,  исправлять  по-своему  жизнь?  Тирания  рассудка  в  об- 

ласти  философии,  веры  и  совести  соответствует  на  практике,  в  обще- 

ственном  быту,  тирании  центральной  власти.  Страсть  всем  управлять,  все 

регламентировать,  подставлять  на  место  предания  и  свободного  вдохно- 

вения  правило,  выведенное  из  отвлеченного  принципа.  Власть  относится  к 

обществу,  как  рассудок  к  душе  человеческой.  Законное  чувство  тоски  и 

пресыщения,  вызванное  самовластием  рассудка  и  правительства,  лежит  в 

основании стремлений Монталамбера, Токвиля и Русской Беседы (7).

 

Но  вот  разница:  Токвиль,  Монталамбер,  Риль  и  другие,  отстаивая 



свободу жизни и предание, обращаются с любовью к аристократии, потому 

что  в  исторических  данных  Западной  Европы  аристократия  лучше  других 

партий осуществляет жизненный торизм...

 

Напротив,  мы  обращаемся  к  простому  народу,  но  по  той  же  самой 



причине,  по  которой  они  сочувствуют  аристократии,  т.е.  потому,  что  у  нас 

народ  хранит  в  себе  дар  самопожертвования,  свободу  нравственного 

вдохновения  и  уважение  к  преданию.  В  России  единственный  приют  то- 

ризма — черная  изба  крестьянина.  В  наших  палатах,  в  университетских 

залах веет всеиссушающим вигизмом. Другая разница в Европе: и торизм, 

и  вигизм  выросли  от  одного  народного  корня,  развились  в  одной  народной 

среде. У нас вигизм привит извне. Он подтачивает и отравляет жизнь, но 

он бессилен создать что бы то ни было. По недостатку народного корня у 

нас  школьный  и  правительственный  вигизм  не  был  и  никогда  не  явится 

творческою силою...

 

Итак,  борьба  вигизма  с  торизмом  в  области  веры,  философии  и 



администрации  у  нас  гораздо  сложнее,  чем  на  Западе,  ибо  в  России  она 

захватывает  в  свой  круг  еще  новую  борьбу  народного  быта  с  безнародною 

отвлеченною цивилизацией" (8).

 

Эти  слова  Самарина  представляются  мне  очень  важными  для  по- 



нимания основ  его миросозерцания. Более того, в  определенном смысле, 

это  самохарактеристика  мыслителя.  Это — самоопределение  славянофила  и 

славянофильства.

 

Во-первых,  славянофильство  признается  общеевропейским  дви- 



жением,  отстаивающим  "духовные  убеждения,  семейные  и  гражданские 

предания"  против  "тирании  рассудка".  Во-вторых,  русское  славяно- 

фильство  есть  еще  и  защита  народной  органики  от  "безнародной,  отвле- 

ченной цивилизации",    которая    России    "привита извне". В-третьих,

 


 

185


МИР РОССИИ. 1995. № 1 

"самодержавное  полновластие  рассудка",  особенно  обнаружившее  себя  в 

кровавых  опытах  французской  революции,  полагается  явлением  корневым 

для Запада.

 

В  этом  отрывке  самаринской  прозы  до  предела,  на  мой  взгляд, 



обнажены  величие  и  одновременно  провинциальная  ограниченность  сла- 

вянофильства,  глубина  видения  и  общие  места,  трюизм.  Здесь,  в  этих 

словах,  записанных  наскоро,  карандашом,  на  полях  читавшейся  о  ту  пору 

книги, — как  бы  нервный  центр  всего  российского  вопрошания  прошлого 

века  о  путях  и  судьбах  отчизны.  И  даже  у  такого  мощного, "железного" 

человека,  как  Самарин,  разорванность  и  разлом  самосознания  и  само- 

чувствия.  И  его  строгая  "латынь"  опалена  русской  болью, "недугом  бытия" 

Как  быть?  Куда  деться?  В  этом  противостоянии  "народного  быта",  на- 

родной  культуры  и  "безнародной,  отвлеченной  цивилизации" (или  "мнимой 

цивилизации",  по  удачному  выражению  К.  Маркса).  Как  преодолеть 

рабство  и  дикость,  не  сорвавшись  при  этом  в  социальные  катаклизмы, 

разрушавшие,  по  мнению  большинства  тогдашних  русских,  сам  фундамент 

европейского  мира?  Как,  будучи  насквозь  пропитанным  европейским 

просвещением  и  страдая  всеми  болезнями  "европеизма",  отдаться  до  конца 

поиску каких-то иных путей, иных возможностей исторического роста?

 

Мы  знаем:  ответа  на  эти  вопросы  русская  культура  не  нашла.  Но  во 



многом  отсюда  то  невероятное  внутреннее  напряжение  и  гибельное  оча- 

рование  интеллектуальной  жизни  России XIX столетия.  И  прежде  всего 

конечно,  литературы.  Литературы  над  бездной.  И  Юрий  Самарин,  не 

беллетрист  и  не  поэт,  в  эпицентре  этого  вулкана,  т.е.  русской  словесности. 

Именно  в  славянофильстве,  которое  иным  представляется  некой  благостной 

ретроспективной  утопией,  с  одной  стороны,  и  злобной  карикатурой — с 

другой, с особым жаром полыхал этот огонь.

 

В  самом  же  славянофильском  движении  Самарин  занимал  совер- 



шенно  особое  место. "Самый  проницательный  и  рассудительный  из  сла- 

вянофилов", — так  отозвался  о  нем  Владимир  Соловьев (9). Действительно, 

Юрий  Федорович  был  человеком  великолепного  аналитического  ума, 

причем — ума  сдержанного,  воспитанного,  острого,  чуждого  русскому 

томлению  и  мечтательности.  Он — безусловно,  крупнейший  среди  сла- 

вянофилов  общественный  деятель  и,  по  справедливому  замечанию  боль- 

шевистского  историка  М.Покровского,  лучший  выразитель  политической 

доктрины  славянофильства.  И,  конечно,  самый  блестящий  публицист  из 

этого  стана  русской  культуры.  Почти  всегда  безупречно  точный  и  кор- 

ректный  в  отстаивании  идей  и  ценностей  "московского  направления".  Если 

воспользоваться  известной  метафорой  М.Волошина,  этот  человек,  вне 

всякого сомнения, — одна из "наших грамот на благородство".

 

Поскольку  жизненный  путь  Самарина  мало  кому  известен,  скажем 



несколько  слов  о  нем. — Юрий  Самарин  родился 21 апреля 1891 г.  в  Пе- 

тербурге. Его отец принадлежал к старинному дворянскому роду, был очень 

богат  и  служил  в  должности  шталмейстера  при  дворе  вдовствующей  им- 

ператрицы  Марии  Федоровны.  Мать,  урожденная  княжна  Нелединская — 

Мелецкая,  также  вышла  из  этого  аристократического  круга  (ее  отец 

Ю.А.Нелединский-Мелецкий, — поэт  и  сенатор).  Крестными  родителями 

Юрия  Самарина  были  Александр I и  Мария  Федоровна.  В 1826 г.  семья 

Самариных переезжает в Москву. Мальчик получает блестящее домашнее

 


 

186 


ПИВОВАРОВ Ю.С.

 

"...Самарин, а не ваши скитальцы"

 

воспитание;  в  десять  лет  он  свободно  говорит  по-французски  и  немецки,  а 



также  на  латыни.  В 1835 г.  Самарин  поступает  в  Московский  университет 

на  словесное  отделение.  Среди  его  сокурсников  мы  видим  плеяду  людей,  в 

недалеком  будущем  составивших  славу  русской  культуры, — К.Аксакова 

(на  всю  жизнь  ближайший  друг  и  конфидент  Ю.Ф.Самарина),  Ф.Буслаева, 

М.Каткова,  С.Соловьева  и  многих  других.  Но  среди  них,  по  общему  при- 

знанию  профессоров  (например,  М.П.Погодина)  и  студентов,  Юрий  Са- 

марин явно выделялся.

 

К.С.Аксаков  ввел  своего  друга  в  литературные  салоны  Москвы, 



переживавшие  в  ту  пору  эпоху  небывалого  расцвета.  Здесь  Самарин 

знакомится с Гоголем и Лермонтовым, Чаадаевым и Герценом, Хомяковым 

и Грановским, И.Киреевским и Огаревым. Здесь, по сути дела, его второй 

—  и  не  менее  важный,  чем  Московский — университет.  С 1840 по 1843 г. 

он  работает  над  магистерской  диссертацией  "Стефан  Яворский  и  Феофан 

Прокопович".  Для  него  это  время  вхождения  в  богословскую  и  истори- 

ческую  проблематику,  но  и — время  глубокого  увлечения  гегельянством. 

После  блестящей  защиты  диссертации  Самарин,  исполняя  желание  отца, 

уезжает на службу в Петербург, где зачисляется в министерство юстиции. 

Он  находит  в  "северной  Пальмире"  новый  круг  знакомых — Вяземский, 

Одоевский,  семья  Карамзиных,  А.О.Смирнова.  Необременительная  служба 

позволяет ему углубленно заниматься русской историей.

 

В 1846 г.  начинается  новый  этап  жизни  Юрия  Федоровича.  Около 



двух  лет  он  проводит  в  Риге  в  качестве  чиновника  министерства  внут- 

ренних дел. И тогда же впервые прикасается к теме, которая впоследствии 

станет  одной  из  центральных  в  его  творчестве — национальный  вопрос  в 

многонациональной  Российской  империи.  Результатом  этой 

"командировки"  стали  знаменитые  "Письма  из  Риги",  за  которые  он  по- 

платился  заключением  (правда,  всего  двенадцатидневным)  в  Петропав- 

ловскую  крепость.  По  меркам  того  времени  свое  наказание  Самарин  за- 

служил.  Он  резко  критиковал  действия  русской  администрации  в  Бал- 

тийском  крае.  По  его  мнению,  Петербург  совершенно  неоправданно  с 

политической  точки  зрения  сохранял  за  остзейским  немецким  дворянством 

непомерные привилегии и преимущества.  Николаевский  режим не  встал на 

защиту  угнетенных  баронами  латышей,  которые,  стремясь  вырваться  из 

невыносимого  рабства,  стремились  перейти  в  православие.  Кстати,  можно 

предположить,  что  если  бы  имперская  власть  поддержала  тогда  эту  тен- 

денцию,  сегодня  отношения  между  Россией  и  Латвией  не  были  бы  столь 

болезненными... 17 марта 1849 г.  Юрий  Федорович  был  привезен  комен- 

дантом  этой  крепости  (прадедом  В.В.Набокова)  в  кабинет  Николая I в 

Зимний дворец. Император прощает Самарину его смелость иметь мнение, 

расходящееся  с  официальной  точкой зрения.  Это мнение квалифицируется 

Николаем Павловичем как "антинемецкое".

 

Далее следуют  годы  службы  в провинции  (Симбирск, Киев), первых 



теоретических  подходов  к  решению  крестьянского  вопроса,  интенсивной 

духовной  дружбы  с  А.С.Хомяковым,  работы  над  запиской  об  упразднении 

крепостного  права.  В  начале  нового  царствования  Самарин  активнейшим 

образом  включается  в  общественную  жизнь.  Он  входит  в  окружение  ве- 

ликой  княгини  Елены  Павловны,  чей  салон  был  центром  собирания  ли- 

беральных сил (К.Д.Кавелин,  Н.А.Милютин и другие).  Его  записку по

 


 

187


МИР РОССИИ. 1995. № 1 

крестьянскому  вопросу  с  одобрением  читает  Александр II. В 1859—1860 гг. 

Самарин  принимает  непосредственное  участие  в  работе  редакционных 

комиссий,  призванных  подготовить  отмену  крепостного  права.  В 1863—1864 

гг.  вместе  с  Н.А.Милютиным  и  князем  В.А.Черкасским  он  находится  в 

Варшаве с миссией по умиротворению дел в Царстве Польском.

 

Последние годы жизни Самарин много сил отдает работе в земствах 



—  Самарском  и  Московском,  продолжает  публицистическую  деятельность, 

интенсивно пишет на богословские, исторические и политические темы.

 




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет