Рассуждение о добровольном рабстве



Pdf көрінісі
бет1/3
Дата02.04.2019
өлшемі417.44 Kb.
  1   2   3

Рассуждение о добровольном рабстве

Этьен де ла Боэси

1576

Нет в многовластии блага; да будет единый властитель. Царь лишь еди-



ный…

говорит у Гомера Одиссей

1

, обращаясь к народу. Если бы он сказал только:



Нет в многовластии блага.

ничего больше не прибавив к этому, то это было бы сказано как нельзя лучше. По

здравому рассуждению следовало сказать, что многовластие не может быть хорошо,

поскольку и власть одного с того момента, как он приобретает титул самодержца,

носит характер произвола и жестокости; но вместо этого он, совершенно наоборот,

прибавил:

Да будет единый властитель, Царь лишь единый…

Следует, впрочем, извинить Одиссея, которому, возможно, пришлось тогда при-

бегнуть к такой речи, чтобы подавить мятеж в войске; я полагаю, что он сообразовал

свои слова скорее с требованиями момента, чем истины. Но, по совести говоря, ве-

личайшее несчастье — зависеть от произвола властелина, относительно которого

никогда не можешь знать, будет ли он добр, поскольку всегда в его власти быть

дурным, когда он того захочет; что же касается господства многих властителей, то

это означает быть в зависимости от числа их во столько же раз более несчастным.

Я не хочу в данный момент разбирать столь часто обсуждавшийся вопрос, а именно:

“Не являются ли другие формы государственного устройства лучшими, чем монар-

хия?” Если бы я хотел заняться этим вопросом, то прежде чем решить, какое место

должна занимать монархия среди других видов государств, я хотел бы знать, должна

ли она вообще занимать какое бы то ни было место среди них. Действительно, трудно

допустить, чтобы было хоть что-нибудь общественное при таком строе, при котором

все принадлежит одному. Но этот вопрос я оставляю для другого раза: он потребовал

бы особого рассмотрения и, наверное, повлек бы за собой тучу политических споров.

1

Нет в многовластии блага… Гомер. Илиада, II, 204 - 205, М. - Л., 1949, стр. 43.



На сей раз я хотел бы лишь понять: как возможно, что столько люден, столько

деревень, столько городов, столько народов нередко терпят над собой одного тирана,

который не имеет никакой другой власти, кроме тон, что они ему дают; который

способен им вредить лишь постольку, поскольку они согласны выносить это; который

не мог бы причинить им никакого зла, если бы только они не предпочитали лучше

сносить его тиранию, чем противодействовать ему.

Поразительная вещь, конечно! Однако столь часто встречающаяся, что следует

тем больше скорбеть и тем меньше удивляться, когда видишь, как миллионы людей,

согнув выю под ярмо, самым жалким образом служат, не принуждаемые особенно

большой силой, но будучи, как кажется, в некотором роде околдованными и зачаро-

ванными самым именем Одного, могущества которого они не должны бояться, ибо

он ведь один, и качеств которого они не могут любить, ибо по отношению к ним он

свиреп и бесчеловечен.

Слабость, присущая нам, людям, заключается в том, что мы часто подчиняемся

силе; приходится уступать, мы не можем быть всегда более сильными. Поэтому, если

какой-нибудь народ вынужден сносить тиранию одного в силу завоевания, как это

было, например, с Афинами при тридцати тиранах, то следует не удивляться тому,

что народ этот служит, а скорбеть о случившемся, или, вернее, не удивляться и не

скорбеть, а стойко переносить зло и беречь себя для лучшей участи в будущем.

Природа наша такова, что обязанности взаимной дружбы отнимают значительную

часть нашей жизни. Разумно любить добродетель, уважать высокие подвиги, быть

благодарным за добро, откуда бы оно ни исходило, и даже лишаться части нашего

удобства для славы и выгоды того, кого мы любим и кто этого заслуживает. Поэтому,

если жители какой-нибудь страны нашли такого выдающегося человека, который на

опыте обнаружил большую прозорливость в деле охраны их, великую смелость в за-

щите их и большую заботу в управлении ими, и если, исходя из этого, они привыкают

ему повиноваться и доверяют ему в такой мере, что предоставляют ему некоторые

преимущества, то я сомневаюсь, благоразумно ли такое поведение, поскольку его

снимают с места, где он делал добро, и назначают туда, где он сможет делать зло.

Но, разумеется, они не могут не проявлять благородства по отношению к нему и не

могут бояться зла со стороны того, от кого до этого они видели только добро.

Но, боже милостивый, что это такое? Как это назвать, что это за бедствие? Что это

за порок, или вернее, что за злосчастный порок, — когда мы видим, что бесконечное

число людей не только повинуются, но служат, не только управляемы, но угнетены и

порабощены тиранией так, что не имеют ни имуществ, ни родных, ни жен, ни детей,

ни даже самой жизни, словом, не имеют ничего, что они могли бы назвать своим, и

терпят грабежи, распутство, жестокости не от войска, не от варваров, против которых

следовало бы проливать свою кровь и жертвовать жизнью, но от одного человека. И

притом не от какого-нибудь Геркулеса или Самсона, но от одного ничтожнейшего

человечка, большей частью самого трусливого и самого расслабленного из всего

народа, который привык не к пороху сражений, а скорее к песку турниров и который

не только не способен управлять другими людьми, но сам находится в рабском

услужении у самой ничтожной бабенки.

Как назовем мы это? Назовем ли мы это трусостью? Скажем ли мы, что те люди,

которые служат такому человеку, подлецы и трусы?

2


Если бы двое, трое или четверо не защищались от одного, то это было бы странно,

но во всяком случае возможно. И с полным правом можно было бы сказать, что дело

здесь в недостатке храбрости.

Но если сто, если тысяча человек терпят тиранию одного, то не скажем ли мы, что

они скорее не хотят, чем не осмеливаются напасть на него, и что это не трусость, а

скорее пренебрежение и презрение?

Но если мы видим, что не сто и не тысяча людей, а сто областей, тысяча городов,

миллионы людей не нападают на того одного, со стороны кого даже наилучшее

обращение состоит в том, чтобы превращать людей в своих слуг и рабов, то как

назвать это? Трусость ли это?

Во всех пороках по самой их природе неминуемо есть некий предел, за который

они не могут выходить. Двое и даже десять человек могут бояться одного, но тысяча,

но миллионы, но тысяча городов, если они не защищаются от одного, то это не

трусость, она не может дойти до этого, так же как и храбрость не может простираться

до того, чтобы один человек штурмовал крепость, нападал на армию или завоевывал

государство.

Что же это, следовательно, за уродливый порок, не заслуживающий даже имени

трусости, порок, которому нельзя найти достаточно гнусного названия, который

противен природе и который отказывается выговорить язык?

Пусть поставят на одной стороне пятьдесят тысяч вооруженных людей и столько

же на другой; пусть выстроят их в боевой порядок; пусть они сойдутся и начнут

биться друг с другом: одни — свободные и борющиеся за свою свободу, другие — за

то, чтобы ее у них отнять. Какой стороне можно предсказывать победу? Кто из них,

думаете вы, с большей отвагой пойдет в бой? Те ли, которые в награду за свои усилия

надеются сохранить свою свободу, или те, которые не могут ждать за нанесенные

и принятые на себя удары никакого другого вознаграждения, кроме порабощения

других?

Одни из них будут всегда иметь перед глазами свое счастливое прошлое и ожи-



дание того же благоденствия в будущем. Они помнят не столько о тех испытаниях,

которые им предстоит вынести, пока длится это недолгое сражение, сколько о том,

что постоянно придется переносить им, их детям и всему потомству.

У других же нет ничего, что вдохновляло бы их на борьбу, кроме слабого стимула

жажды наживы, стимула, который рушится при первом же столкновении с опас-

ностью и который не может быть столь пламенным, чтобы его не могла, как мне

кажется, погасить малейшая капля крови, вытекающая из их ран.

В столь прославленных битвах Мильтиада, Леонида, Фемистокла

2

, которые про-



исходили две тысячи лет назад и которые еще и по сей день свежи в памяти людей

2

…как это было, например, с Афинами при тридцати тиранах. В результате долгой Пелопоннес-



ской войны Спарте удалось в 404 г. до нашей эры нанести сокрушительный удар Афинскому государ-

ству. Самым тяжелым последствием этого поражения было уничтожение в Афинах демократического

строя. Власть была передана небольшой кучке богачей (олигархам). Всеми делами в Афинском госу-

дарстве стал вершить комитет 30 олигархов, применивший систему беспощадного террора ко всем

сторонникам демократии. Это жестокое правление опиравшихся на Спарту 30 олигархов получило

название “тирании тридцати”. Демократическое восстание, руководимое Фрасибулом, ликвидировал

это олигархическое правительство (401 г. до нашей эры).

3


и живут в книгах так, как если бы это было вчера, в битвах, которые даны были в

Греции во имя блага греков и в виде образца для всего мира, как вы думаете, что

придало в этих битвах такому небольшому числу людей, какое составляли греки,

не силу, а стойкость, чтобы выдержать натиск такого количества судов, что само

море, казалось, было обременено ими; как смогли греки нанести поражения такому

множеству народов, когда одних лишь командиров вражеских армий было больше,

чем греков?

Что же это было, как не то, что в эти достославные дни дело шло не столько о

сражениях греков против персов, сколько о победе свободы над угнетением, о победе

вольности над порабощением.

Изумительные вещи приходится слышать о храбрости, которую свобода порождает

в сердцах тех, кто ее защищает. Но кто поверил бы тому, что повседневно происходит

с людьми во многих странах, где один человек угнетает сто тысяч городов и лишает

их свободы? Кто поверил бы этому, если бы он только слышал об этом, а не видел

своими глазами, и если бы это происходило только в чужих и отдаленных странах,

и он знал бы об этом только понаслышке? Кто не подумал бы, что это скорее всего

измышления и выдумки, а не подлинная действительность? Тем более, что с этим

единственным тираном незачем сражаться, его незачем побеждать, он побежден сам

по себе, только бы страна не соглашалась на свое рабство. Не нужно ничего отнимать

у него, нужно только ничего ему не давать. Стране не нужно делать никаких усилий

для себя, только бы она ничего не делала против себя.

Ведь народы сами позволяют надевать на себя узду; стоит им перестать служить,

и с их порабощением будет покончено. Народ сам отдает себя в рабство, он сам

перерезает себе горло, когда, имея выбор между рабством и свободой, народ сам

расстается со своей свободой и надевает себе ярмо на шею, когда он сам не только

соглашается на свое порабощение, но даже ищет его.

Если бы ему стоило чего-нибудь восстановление своей свободы, я бы его не по-

нуждал к этому; хотя для человека нет ничего более дорогого, чем восстановить себя

в своем естественном праве и, так сказать, из животного стать человеком. Но я не

требую от него такой смелости, хотя, признаюсь, не знаю, как можно предпочитать

сомнительную безопасность жалчайшего существования даже слабой надежде на

спокойную и счастливую жизнь. Но если для получения свободы ему нужно только

захотеть ее, если нужно только простое желание, то неужели найдется такой народ в

мире, который считал бы ее купленной чересчур дорогой ценой, раз он может добить-

ся ее одним только желанием? Найдется ли народ, который пожалел бы затратить

свою волю ради восстановления блага, которое он должен быть готов выкупить це-

ной своей собственной крови? Ибо, лишившись свободы, все честные люди должны

считать свою жизнь невыносимой и смерть спасительной.

Как из небольшой искры разгорается большое и все усиливающееся пламя и чем

больше дров находит огонь, тем ярче он готов гореть; и наоборот, если даже не лить

воды, чтобы потушить его, а просто больше не подкладывать дров, то, не имея что

пожирать, огонь пожирает сам себя, теряет силу, гаснет и перестает быть пламенем,

точно так же и тираны: чем больше они грабят, чем больше требуют, чем больше

разоряют и разрушают. чем больше им дают и служат, тем они становятся все сильнее

и ненасытнее и более готовыми все уничтожать; тогда как если им ничего не давать,

4


если им не повиноваться, то они без всякой борьбы и сражения остаются ни с чем,

падают сраженными; они становятся ничем, совершенно подобно тому, как дерево,

корни которого не получают больше влаги и пищи, ссыхается и превращается в сухие

и мертвые ветви.

Смельчаки, чтобы приобрести желаемое благо, не боятся опасности: рассудитель-

ные люди не отказываются ради этого от усилий, только трусливых и закосневшие в

своем зле люди не умеют ни выносить тягот, ни восстанавливать свое потерянное

благо. Они ограничиваются тем, что желают его, но вследствие своей трусости ли-

шены добродетели добиваться его, хотя и у них остается естественное стремление

обладать им.

Это желание присуще как мудрым, так и глупым, как храбрецам, так и трусам.

Все они желают приобрести то, что может сделать их счастливыми и довольными.

И к одному только люди, я не могу понять почему, недостаточно стремятся — к

свободе. Между тем свобода — это такое великое и прекрасное благо, что как только

она утрачена, все бедствия приходят чередой, и даже те блага, которые у человека

остаются, без нее теряют всякий вкус и всякую сладость, будучи испорчены рабством.

Свободы, ее только, не хотят люди и, как мне кажется, лишь потому, что если

бы они действительно пожелали ее, то они ее имели бы; люди как бы только по-

тому отказываются от этого прекрасного приобретения, что оно слишком легко

достижимо.

Бедные, несчастные и неразумные народы, народы, закосневшие в своем зле и

слепые к своему собственному благу! Вы позволяете отнимать у вас лучшую часть

ваших плодов, разорять ваши поля, обкрадывать ваши дома и расхищать ваше де-

довское и отцовское достояние. Вы живете так, как будто все это принадлежит не

вам и как будто вы почитаете за большое счастье для себя как бы держать в наем

свое имущество, даже свои семьи и самые свои жизни.

И все эти бедствия, это разорение и опустошение исходят не от врагов, но от того

единственного врага, которого вы сами делаете таким могущественным каким он

является, за которого вы бесстрашно идете на войну, ради величия которого вы не

отказываетесь жертвовать жизнью.

Между тем тот, кто так властвует над вами, имеет только два глаза, всего две руки,

одно тело и ничего такого, чего не имел бы самый простой человек из бесчисленных

ваших городов, за исключением лишь того преимущества, которое вы сами ему

предоставляете, — истреблять вас.

Откуда взял бы он столько глаз, чтобы следить за вами, если бы вы сами не давали

их ему? Где он достал бы столько рук, чтобы наносить вам удары, если бы он не брал

их у вас же? Или откуда взялись бы у него ноги, которыми он попирает ваши города,

чьи они, если не ваши? Откуда была бы у него власть над вами, если бы вы не давали

ее ему? Как он осмелился бы нападать на вас, если бы вы не были заодно с ним? Что

он мог бы вам сделать, если бы вы не были укрывателями того разбойника, который

грабит вас, сообщниками того убийцы, который убивает вас, если бы вы не были

изменниками по отношению к себе самим?

Вы сеете для того, чтобы он уничтожал ваши посевы, вы обставляете и наполняете

свои дома для его грабежей, вы растите своих дочерей для удовлетворения его

похоти, вы воспитываете ваших сыновей с тем, чтобы он — и это лучшее из того, что

5


он может им сделать — мог вербовать их для своих войн, чтобы он мог вести их на

бойню, чтобы он делал их слугами своей алчности и исполнителями своих мщений.

Вы надрываетесь в труде, чтобы он мог нежиться в своих удовольствиях и утопать в

своих грязных и мерзких наслаждениях. Вы подрываете свои силы, чтобы сделать

его сильнее и чтобы он мог еще крепче держать вас в узде. И от всех этих бедствий,

которых не стали бы терпеть и переносить даже животные, вы можете освободиться,

если вы не то что попытаетесь избавиться, но лишь пожелаете это сделать. Решитесь

не служить ему более — и вот вы уже свободны. Я не требую от вас, чтобы вы бились

с ним, нападали на него, перестаньте только поддерживать его, и вы увидите, как

он, подобно колоссу, из-под которого вынули основание, рухнет под собственной

тяжестью и разобьется вдребезги.

Правы врачи, советуя не прикасаться к неизлечимым ранам, и я боюсь, что по-

ступаю неразумно, решаясь проповедывать народу, который давно утратил всякое

понимание и который уже одним тем, что он больше не чувствует своей болезни,

показывает, что она смертельна. Попытаемся же, если можно, установить, каким

образом так укоренилось это упрямое желание находиться в порабощении, что даже

сама любовь к свободе не кажется в настоящее время естественной.

Прежде всего не подлежит, я полагаю, никакому сомнению, что если бы мы жили по

правилам и наставлениям, которые дала нам природа, то мы, естественно, повинова-

лись бы своим родителям, подчинялись бы разуму и не были бы ничьими рабами. О

повиновении, которым каждый из нас, без всяких других побуждений, кроме своего

естественного, проникнут по отношению к своим родителям, свидетельствуют все

люди и всяк за себя.

Что касается разума, то по вопросу о том, является ли он прирожденным или нет,

ведутся ожесточенные споры между учеными и всеми философскими школами. В

данном случае, я, мне думается, не ошибусь, если скажу, что в нашей душе есть некое

естественное семя разума, которое, если оно поддерживается добрым советом и

обычаем, расцветает в добродетель и, наоборот, нередко, не будучи в состоянии

противостоять окружающим порокам, чахнет и гибнет.

Но нельзя сомневаться и это совершенно ясно и очевидно, что природа — это

орудие бога и наставница людей — создала нас всех одинаковыми и как бы по одному

образцу, с тем чтобы мы все считали друг друга товарищами или, вернее, братьями. И

если, наделяя нас своими дарами, она дала некоторым из нас известные физические

и духовные преимущества по сравнению с другими, то она тем не менее не имела

в виду посеять вражду между нами, она послала сюда, на землю, более сильных и

более умных не с тем, чтобы они, как какие-то вооруженные разбойники в лесу,

нападали на более слабых. Но следует скорее думать, что, наделив одних большими

способностями, чем других, она хотела тем самым создать место для братской любви,

чтобы у этой любви было где найти себе применение, поскольку одни в состоянии

оказывать помощь, а другие нуждаются в ней.

И если эта добрая мать-природа дала нам всем в качестве обиталища весь земной

шар, поместив нас всех как бы в один и тот же дом, создала нас всех по одному и тому

же образцу, чтобы каждый из нас мог видеть и узнавать себя в другом; если она всех

нас наделила великим даром голоса и слова, чтобы еще более сблизить и сроднить

нас и, благодаря общему и взаимному обмену мыслей, создать у нас одни и те же

6


желания; если она всеми средствами постаралась скрепить как можно прочнее узы

нашего союза и сплотить наше общество; и если, наконец, она показала решительно

во всем, что она не только хочет объединить час, но сделать нас всех едиными, — то

нет никаких сомнений, что все мы по природе свободны, так как все мы товарищи,

и никому не может прийти в голову, что природа кого-нибудь из нас обрекла на

рабство, между тем как она всех нас создала для товарищества.

Но, право, излишне обсуждать, естественна ли свобода, так как никого нельзя дер-

жать в рабстве, не причиняя ему вреда, и нет на свете ничего более противоречащего

всегда разумной природе, чем несправедливость. Остается, следовательно, признать,

что свобода естественна, и тем самым установить, что нам от рождения свойственна

не только свобода, но, по-моему, и стремление защищать ее. Однако если бы случи-

лось, что мы усомнились бы в этом или до такой степени закоснели, что перестали

бы понимать свое благо и свои естественные стремления, то в таком случае мне

пришлось бы оказать вам заслуженную вами честь и предложить поучиться этому у

диких зверей, которые покажут вам, каковы ваша природа и поведение.

Боже правый! Эти самые звери, если люди только окажутся не чересчур глухи, будут

кричать им: да здравствует свобода! Ведь многие из них умирают сразу же, как только

попадают в неволю. Подобно тому как рыба тотчас же умирает, оставшись без воды,

точно так же умирают, не желая жить, и некоторые животные, лишившись своей

естественной свободы. Если бы среди животных, было какое-нибудь расслоение,

то именно эти виды составили бы их благородное сословие. Другие животные, от

мала до велика, когда их пытаются поймать, оказывают яростное сопротивление и

отбиваются всеми силами: и клювом, и когтями, и рогами, и ногами, показывая, этим

достаточно убедительно, как они дорожат тем, что теряют; когда же они пойманы, то

обнаруживают столько явных признаков сознания своего несчастья, что ясно видно:

пленение означает для них скорее прозябание, нежели жизнь, и что они продолжают

3

В столь прославленных битвах Мильтиада, Леонида, Фемистокла. Мильтиад (младший) — знаме-



нитый афинский полководец, особенно прославившийся победой над персами (армией Дария) при Ма-

рафоне (в 490 г. до нашей эры). Марафонская победа была прославлена греческой традицией, как наци-

ональная победа эллинов над восточным деспотизмом, над системой порабощения персидской монар-

хии. Леонид I — спартанский царь (489—488 гг. до нашей эры). Был послан во главе греческих войск про-

тив персов (полчищ Ксеркса) к Фермопильскому ущелью с целью закрыть персам путь в Среднюю Гре-

цию с севера. Но персы обошли небольшой заслон Леонида с тыла, и он, вместе со своими тремястами

спартанцев, пал на поле брани. Позднейшая традиция, стремясь реабилитировать допущенные коман-

дованием ошибки, окружила битву при Фермопилах легендами. На месте сражения в Фермопилах по-

ставлен был памятник в честь героической доблести Леонида и его небольшого отряда. Фемистокл (ок.

525—461 гг. до нашей эры) — выдающийся политический деятель и полководец Афин в период греко-

персидских войн. Стоял во главе так называемой “морской” партии, представлявшей интересы торгово-




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет