Лекция Софисты и Сократ



Дата02.04.2019
өлшемі131.46 Kb.
түріЛекция
Лекция 3. Софисты и Сократ.
1. Трактат Горгия о не-сущем и суверенность риторики.

2. Тезис Протагора о человеке как мере всех вещей.

3. Сократ как оппонент софистов и образец истинного философа.
В Древней Греции «софистами» называли странствующих мыслителей и «ученых», сделавших своей непосредственной профессией обучение всех желающих «мудрости», каковая прежде всего выступала в виде риторики — «искусства красноречия». Наиболее известные из софистов, такие как Горгий (485(80) – ? до н. э.) и Протагор (481–413 до н. э.), снискали славу и признание современников также и в качестве законодателей. Основное значение софистов усматривают в том, что они совершили переворот в античной философии, в результате которого на смену проблематике физиса и космоса пришли проблемы, связанные с человеком и его жизнью в обществе (этика, политика, риторика, искусство, педагогика и т.п.).

Также в истории философии вплоть до Ницше (конец XIX в.) едва ли не общим местом было противопоставление софистам Сократа (470(69)–399 до н. э.) в качестве фигуры подлинного философа — человека, бескорыстно и без остатка преданного истине, в отличие от беспринципных и корыстолюбивых последователей Горгия и Протагора, торгующих мнимой «мудростью» направо и налево. Подобной позицией мы обязаны главным образом гениальному последователю Сократа Платону, который сделал учителя центральным персонажем своих философских диалогов. Однако с определенной точки зрения Сократ может предстать не столь однозначной фигурой, быть может, еще более странной, чем софисты, и даже отталкивающей. И в той степени, в которой он до сих пор выступает символом философии, эта последняя хранит в своей основе некое смутное противоречие, природу которого я не берусь окончательно прояснить в данной лекции (да и во всем нашем курсе), но подвести к нему и указать на него считаю необходимым.

Итак, каковы в основных чертах позиции софистов и Сократа?
1. Трактат Горгия о не-сущем и суверенность риторики.

Характерный пример софистического рассуждения содержится в дошедших до нас пересказах трактата Горгия под названием «О не-сущем, или О природе»1. В данном сочинении Горгий отстаивает три тезиса:

I. ничего не существует;

II. даже если нечто существует, оно непостижимо для человека;

III. если оно и постижимо, то уже во всяком случае невысказываемо и необъяснимо для другого.

Для каждого тезиса Горгий предлагает ряд обоснований. Например, такие:

I. Если что-либо существует, то оно либо 1) сущее; 2) не-сущее; 3) то и другое вместе.

2) Если не-сущее существует, то его противоположность — сущее — не существует. Но нельзя признать, что сущее не существует, значит не существует не-сущее.

1) Если сущее существует, то оно либо а) вечно; б) преходяще; в) то и другое вместе.

а) Если сущее вечно, то оно не имеет не имеет начала и конца, т.е. беспредельно. Значит, его нигде нет, поскольку, если оно где-нибудь, то от него отличается то, в чем оно есть, и оно уже не беспредельно — ведь большего, чем беспредельное, обнимающего беспредельное нет.

б) Если сущее преходяще, то оно происходит либо из сущего, либо из не-сущего. Но если сущее произошло из сущего, значит, оно не происходит, а уже существует. Не-сущее же не в состоянии что-либо породить.

в) Оно не то и другое сразу, ибо здесь одно исключает другое.

3) Если не-сущее существует и сущее существует, то они тождественны. Но всем известно, что не-сущее не существует, а если сущее с ним тождественно, то не существует и оно. Т.е. сущее и не-сущее вместе не существуют.

II. Если, [в духе Парменида], утверждать, что предметом мысли является существующее, то все предметы мысли существуют. Но это нелепо: вдруг кто-то подумает, что человек летит, а колесницы соревнуются на море. Также в этом случае не-сущее, будучи противоположностью существующего не должно было бы быть предметом мысли, но многое не-сущее мыслится (например, Сцилла и Харибда).

III. Если сущее — это видимое зрением и постигаемое слухом, то как оно может быть показано другому? Посредством слова? Но слово отличается от того, о чем оно сказывается. И как видимое не может стать слышимым, так и (здесь Секст Эмпирик выражается не совсем понятно) «слово не может возникнуть, если сущее предлежит извне»2. (Может быть, имеется в виду, что если слово не принадлежит к самой сущности вещи, не является одним из ее собственных свойств, будучи чем-то для нее внешним, то оно и не может адекватно представлять вещь, как слышимое не может адекватно представлять видимое.) Да и вообще, слово ведь зарождается благодаря действующим на нас извне вещам; значит, слово не способно объяснить внешний предмет, но, наоборот, сам внешний предмет является объясняющим для слова.
Данные рассуждения Горгия, подводит итог Секст Эмпирик, свидетельствуют о том, что он не признавал никаких критериев истины. Здесь можно уточнить: не признавал никаких критериев истины в качестве чего бы то ни было внешнего по отношению к самой речи. Видимо, для Горгия «истинность» не означала, что, разделяя некоторые суждения, мы тем самым приобретаем какое-то особое видение вещей, срываем с них обманчивые маски или приобщаемся к некоему иному миру, до того скрытому по ту сторону мира иллюзорного. «Истинность» оказывается для Горгия синонимом «убедительности» речи. «Сообщая» кому-либо некие сведения, уча и убеждая в своей правоте, я не раскрываю другому человеку глаза, давая увидеть то, что до этого было от него скрыто, а лишь побуждаю собеседника принять мой способ высказывания, побуждаю перестать говорить то, что он говорил раньше, и начать повторять то, что говорю я. Также и самому приобретать знания или преодолевать сомнения означает приучать себя к определенного рода высказываниям. Словом, философия есть не что иное, как упражнение в искусстве красноречия. В делах, связанных с мудростью, риторика суверенно распоряжается всем сущим и не-сущим, как, собственно, и в любом другом деле. Искусство красноречия «поистине составляет величайшее благо и дает людям как свободу, так равно и власть над другими людьми, каждому в своем городе. <…> Разве они [ораторы], словно тираны, не убивают, кого захотят, не отнимают имущество, не изгоняют из города, кого сочтут нужным?»3
2. Тезис Протагора о человеке как мере всех вещей.

Аналогично и Протагор признает суверенитет риторики в отношении критериев истины. В «Антилогиях» (сочинение Протагора, известное лишь в пересказах) он указывает, что «вокруг любой вещи есть два аргумента, противоречащих один другому», значит «речь идет о том, чтобы научить критике и умению обсуждать, вести спор, организовать турнир доводов против доводов».4 Предельно релятивистская позиция Протагора выражена в его знаменитом тезисе: «Человек — мера всех вещей, существующих, что они существуют, несуществующих же, что они не существуют. <…> Если кто-нибудь скажет, что человек не есть критерий всех вещей, то он все равно подтвердит, что человек – критерий всех вещей, потому что тот самый, который это утверждает, есть человек; и кто допустил явление в качестве отнесенного к человеку, тот тем самым признал, что и само явление принадлежит к тому, что отнесено к человеку. Поэтому и безумный в отношении того, что является в безумии, есть верный критерий; и спящий — в отношении к тому, что является во сне; и младенец — к тому, что случается в младенчестве; и старик — к тому, что в старости»5.

Так как все оказывается существующим постольку, поскольку оно кем-либо так или иначе воспринимается, и становится истинным в силу того, что кто-либо признает нечто таковым, Протагор предпочитает различать не «истинные» и «ложные» мнения, а мнения хорошие и дурные. Как пишет Платон в «Теэтете» от лица Протагора, «тот, кто из-за дурного состояния души имеет мнение, соответствующее этому состоянию, благодаря хорошему состоянию может изменить его и получить другое, и вот эту-то видимость некоторые по неопытности называют истиной, я же скажу, что одно лучше другого, но никак не истиннее»6. «Мудрецом я называю того, кто кажущееся кому-то и существующее для кого-то зло так преобразует, чтобы оно казалось и было для него добром»7. Подобным образом врач вылечивает больного, которому, пока он болен, вся пища кажется горькой. Так же «мудрец вместо каждой дурной вещи заставляет достойную и быть, и казаться городам справедливой»8.
3. Сократ как оппонент софистов и образец истинного философа.

Принципиальным возражением Сократа в адрес Протагорова релятивизма было указание на то, что на самом деле Протагор не может утверждать того, что он утверждает. Ведь, соглашаясь, что всякое мнение бывает лишь о том, что существует (а значит, как интерпретирует это Сократ, является истинным), Протагору придется признать, что истинны и все утверждения, противоречащие его позиции. «Следовательно, поскольку все ее оспаривают, Протагорову “истину”, она ни для кого не может быть истинной — ни для кого-либо другого, ни для него самого»9.

Кроме того, без знания истинного блага и справедливости невозможно различить хорошие и дурные мнения. И вообще, как утверждает Сократ в платоновском «Протагоре», «благополучие жизни зависит от знания»10. Неверно, будто человеком управляет что-либо, помимо знания (удовольствие, скорбь, любовь, страх). Не следует думать о знании, как о «невольнике, которого каждый тащит в свою сторону». Напротив: «Знание прекрасно и способно управлять человеком, так что того, кто познал хорошее и плохое, ничто уже не заставит поступать иначе, чем велит знание, и разум достаточно силен, чтобы помочь человеку»11. И «по-видимому, не в природе человека по собственной воле идти вместо блага на то, что считаешь злом»12. Словом, все дурные поступки совершаются исключительно по неведению, когда за благо почитают то, что на самом деле таковым не является. (Это так называемая позиция интеллектуализма в этике.)

Словом, Сократа принципиально отличает от софистов признание им объективности истины, а также объективности критериев добра и красоты; т.е. оценочные суждения также могут быть верными и ошибочными. Смыслом своих бесед и споров он считал майевтику (родовспоможение), отводя себе роль акушера, помогающего собеседнику «родить» истину в своем собственном разуме.

Однако, на первый взгляд, или, так сказать, «со стороны» сократический метод ведения беседы выглядит вполне софистическим. Наряду с движущим сократическую беседу «изнутри» неуклонным стремлением к объективной истине ее другой не менее важной составляющей, как бы внешней оболочкой, служит непробиваемая ирония. Сократ высказывается, всегда критически отстраняясь и от аргументов собеседника, какими бы убедительными они ни казались, и (особенно, если ориентироваться на ранние диалоги Платона) от своих собственных суждений, представляя себя человеком несведущим и нуждающимся в наставлении. В высшей степени иронична знаменитая фраза «я знаю, что ничего не знаю», которую Сократ приводил в доказательство правоты Дельфийского оракула, объявившего его самым мудрым из всех. Ведь, побеседовав с самыми разными людьми: государственными мужами, поэтами, ремесленниками, — Сократ обнаружил, что они, в действительности, не знают ничего и лишь мнят себя мудрыми. В то время как он сам, не будучи знающим, и не считает себя таковым. Выходит, «мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не стоит его мудрость»13.

О том, каким образом Сократу удавалось выводить на чистую воду полнейшее невежество его собеседников, дает представление диалог «Гиппий больший», в котором учитель Платона пытается получить у богатейшего и популярнейшего из софистов Гиппия ответ на вопрос о том, что есть прекрасное. Не буду здесь пересказывать этот диалог в подробностях, отмечу лишь что начинается он с того, что Гиппий берется с легкостью разрешить все затруднения Сократа и утверждает, что прекрасны девицы, кобылицы и — если уж угодно говорить о таких вещах — умело изготовленные глиняные горшки. Но тут же оказывается, что по сравнению с родом богов род девиц все равно что прекраснейшая из обезъян по сравнению с человеком. Т. е. перечисленное Гиппием в одном отношении прекрасно, а в другом безобразно. К тем же выводам собеседники приходят всякий раз, как пытаются определять прекрасное через какие бы то ни было отосительные характеристики (подходящее, делающее пригодным и т. п.). Вплоть до того, что, например, определяя прекрасное как причину, или отца, всякого блага, они констатируют, что, поскольку отец не есть сын, то, выходит, прекрасное не есть благо. Также оказывается, что все, что заставляет вещи казаться прекрасными, не обязательно заставляет их действительно быть таковыми. Так Сократ постепенно подводит Гиппия к постановке вопроса о неких абсолютных критериях красоты, о прекрасном самом по себе: «Нужно попробовать показать, что же делает предметы прекрасными, кажутся они таковыми или нет»14. Но Гиппий уже настолько утомлен каверзными возражениями своего собеседника, что может лишь в раздражении прервать беседу, ввиду ее бессмысленности: «Но что же это такое, по-твоему, Сократ, все вместе взятое? Какая-то шелуха и обрывки речей, <…> разорванные на мелкие части. Прекрасно и ценно нечто иное: уметь выступить с хорошей красивой речью в суде, совете или перед иными властями, к которым ты ее держишь; убедить слушателей и удалиться с наградой, не ничтожнейшей, но величайшей — спасти самого себя, свои деньги, друзей. Вот чего следует держаться, распростившись со всеми этими словесными безделками, чтобы не показаться слишком уж глупыми, если станем заниматься, как сейчас, пустословием и болтовней»15.

Сократ же в ответ признается, что он и сам не имеет ответа на поставленный им вопрос, и сам, послушав ораторов, подобных Гиппию, стыдится того, что мучается столь нелепыми проблемами. Но еще больше он стыдится, когда, приходя домой, выслушивает обличения одного «очень близкого ему человека» (понятно, Сократ имеет в виду самого себя), который говорит: «Как же ты будешь знать, с прекрасной речью выступает кто-нибудь или нет, и так же в любом другом деле, раз ты не знаешь самого прекрасного? И если ты таков, неужели ты думаешь, что тебе лучше жить, чем быть мертвым?»16

Последняя дилемма: неужели лучше жить без знания, чем быть мертвым, — выдвинута отнюдь не для красного словца. Пожалуй, для Сократа его жизнь, действительно была неотделима от мышления и поисков истины. Об этом свидетельствует, например, то, как он объяснял, почему никогда не записывал своих речей: «Дурная особенность письменности, поистине сходной с живописью: ее порождения стоят, как живые, а спроси их — они величаво и гордо молчат. То же самое и с сочинениями: думаешь, будто они говорят как разумные существа, но если кто спросит о чем-нибудь из того, что они говорят, желая это усвоить, они всегда отвечают одно и то же»17. Т.е. для Сократа истинной мыслью была лишь мысль «живая», та, что мыслится здесь и сейчас, в каждой новой ситуации заново прорываясь к вечному и неизменному, скрытому по ту сторону преходящих вещей, переменчивых мнений и непредсказуемых обстоятельств. Такая мысль, будучи однажды запечатленной во всегда во многом случайном наборе слов, записанных на бумаге, по самой своей сути не может быть истинной — это лишь мертвые знаки, которые сами по себе не приводят к восприятию идей. (Вспомните «концепты» Делеза и Гваттари, которые являются мыслительными актами, а не застывшими фигурами.)

И далее: «Всякое сочинение, однажды записанное, находится в обращении везде — и у людей понимающих, и равным образом у тех, кому вовсе не подобает его читать, и оно не знает, с кем оно должно говорить, а с кем нет. Если им пренебрегают или несправедливо его ругают, оно нуждается в помощи своего отца, само же не способно ни защититься, ни помочь себе»18. Т. е. Сократ признается, что относится к собственным речам, как отец к своим детям, за которых он переживает всей душой и боится отпускать в мир на произвол глупых, злонамеренных и несправедливых людей. Искажение его мысли в чьих-либо устах было бы для него так же болезненно, как если бы кто-то причинил зло его ребенку.

Наконец, прямым свидетельством того, насколько тесно для Сократа были переплетены «любовь к мудрости» и сама жизнь, является заключительный эпизод его истории19: суд по обвинению в непочтении к богам и развращении молодежи и последовавшая за ним смертная казнь, которую в качестве наказания избрал (по правилам тогдашнего судопроизводства) себе сам Сократ, отказавшись от возможных в его случае штрафа и изгнания. Более того, когда ученики предложили Сократу, ожидавшему казни, бежать из тюрьмы, он отказался, поскольку тем самым, по его мнению, признал бы правоту своих недругов, обвинявших его в непочтении к законам. Сократ же всегда учил, что «и на войне, и на суде, и повсюду следует делать то, что велит Город и Отечество, или же вразумлять их, когда этого требует справедливость, учинять же насилие над матерью или над отцом, а тем паче над Отечеством есть нечестие»20. И он готов был придерживаться данного убеждения не только на словах, но и на деле.

Полагаю, классическая мораль этой трагедии вам достаточна очевидна: Сократ — воплощение подлинного философа, готового пойти на смерть ради утверждения всеобщей и объективной истины, каковая в то же самое время есть всеобщее и высшее благо. По сравнению с ним лицемерные софисты, прислуживающие сильным мира сего, — это философские обезьяны, воплощение всего низменного и отвратительного. Именно так классическая философская традиция и относилась к Сократу на протяжении почти двух с половиной тысячелетий.

Однако, как уже было сказано, в конце XIX в. немецкий философ Фридрих Ницше рискнул приоткрыть некую темную сторону этого безупречно светлого образа. Не есть ли Сократ некое олицетворение упадка воли, «крайнее выражение того факта, который начинал угрожать всем: никто не мог уже быть господином над собой, все инстинкты спутались и вступили в взаимную борьбу»?21 Сократ же, провозглашая главенство и даже тиранию объективного разума надо всеми остальными побуждениями души как будто бы предлагал лекарство: «оставалось два выхода — или погибнуть, или стать разумным до абсурда»22. Пример такой абсурдной разумности — рассуждение Сократа на суде, когда он доказывает судьям, что смертная казнь была бы для него наиболее справедливым наказанием. Здесь, по иронии, именно разумность, в которой ищут спасения, и приводит прямиком к смерти. А может быть, здесь разум Сократа просто служит его глубинному влечению? (Это уже вопрос не только к Ницше, но и к Фрейду, о котором мы тоже в свое время поговорим.)

Вспомним также иронию Сократа, направленную против богатого и влиятельного Гиппия, или еще лучше его спор со знатным афинянином Калликлом по поводу того, в чем состоят счастье, справедливость и достоинство человека23. На этот счет у Ницше также есть немало пугающих вопросов: «Что такое ирония Сократа? Является ли она выражением мятежного и мстительного чувства человека, вышедшего из народа? Наслаждается ли Сократ, как угнетенный сын толпы, собственной жестокостью, нанося удары своими силлогизмами? Мстит ли он знатным, ослепляя их? Диалектика — беспощадное орудие; имея ее в руках, можно быть тираном; владея ею, уже побеждаешь. Диалектик предоставляет своему противнику доказывать свою глупость и тем приводить его в бешенство. Диалектик лишает ум противника всякой власти. — Как? Неужели диалектика Сократа только форма его мести?»24

Словом, Ницше предлагает вновь бросить на чашу весов достоинство Сократа и посмотреть, не перевернет ли такой «эксперимент» наши представления о нем и его противниках-софистах, и не пошатнется ли вместе с этим весь классический образ мысли, обнаружив ничтожность своего основания? Пусть софисты лишь притворялись мудрецами, но ведь изощренностью своих рассуждений Сократ, пожалуй, явно подражал софистам, правда, делая это ради истины, а не ради денег и славы. Значит, его метод состоял в том, чтобы притворяться, будто притворяешься мудрецом. Является ли двойное притворство тем же самым, что и честность? Равнозначно ли утверждению отрицание отрицания? Не покоится ли тогда наиболее внушительная часть всей философии, возводящей свое родство к Сократу, на этой удвоенной негативности? А если ничто не может служить фундаментом для чего бы то ни было, то каков же тогда подлинный фундамент мудрости, укрывшейся за этим двойным притворством, как за маской, скрывающей, что она – лишь маска?



1 См. Секст Эмпирик. Сочинения в двух томах. М., 1975. Т. 1. С. 73–77.

2 См. там же. С. 76.

3 Платон. Горгий. 452d, 466b).

4 См. Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. С-Пб., 1994. Т. 1. С. 56.

5 Секст Эмпирик. Цит. соч. С. 72.

6 Платон. Теэтет. 167b.

7 Там же. 166d.

8 Там же. 167c.

9 Там же. 171d.

10 Платон. Протагор. 357b.

11 Там же. 352с.

12 Там же. 358d.

13 Платон. Апология Сократа. 23b.

14 Платон. Гиппий больший. 294с.

15 Там же. 304а–b

16 Там же. 304е.

17 Платон. Федр. 275d.

18 Там же.

19 См. Платон. Апология Сократа.

20 Платон. Критон. 51с.

21 Ницше Ф. Сумерки кумиров. Минск, 2003. С. 130.

22 Там же.

23 См. Платон. Горгий.

24 Ницше Ф. Цит. соч. С. 129




Каталог: chemfak


Достарыңызбен бөлісу:


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет