Лекция Серия «история русской церкви»



Pdf көрінісі
бет9/9
Дата02.04.2019
өлшемі1.02 Mb.
#102267
түріЛекция
1   2   3   4   5   6   7   8   9

мздовоздаяние)  и  духовного  (по  вере)  исполнения  Закона,  как  наемничества  и  любви, 

находит  себе  высокое  подтверждение  в  словах  святителя  Иоанна: «Хвалящийся  делами 

может  выставлять  на  вид  собственные  труды;  а  кто  вменяет  себе  в  честь,  что  верует  в 

Бога,  тот  представляет  гораздо  лучший  предлог  к  похвале,  так  как  он  славит  и 

возвеличивает  Господа.  По  вере  в  Бога  признав  истинным  то,  чего  не  открыла  природа 

видимых вещей, он доказал тем искреннюю любовь к Богу и торжественно возвестил силу 

Его: а это свойственно благороднейшей душе, философскому разуму и высокой мысли. Не 

красть,  не  убивать – это  свойственно  людям  обыкновенным;  но  верить,  что  Бог  силен 

совершить  невозможное – для  этого  нужен  благородно  мыслящий  дух,  крепко 

приверженный к Богу – потому что это служит признаком истинной любви… Верующий 

хвалится не тем только одним, что искренне возлюбил Бога, но еще и тем, что удостоился 

от Него великой чести и любви. Как он возлюбил Бога, имея о нем высокое понятие (а это 

и служит доказательством любви), так и Бог возлюбил его тысячекратно повинного пред 

Богом, не только освободив его от наказания, но и сделав праведным»

192


.  

И все же отступления от святоотеческого учения у преосвященного Феофана были. 

Они обнаруживаются прежде всего там, где требовалась не сила мысли и знания, но опыт 

жизни  во  Христе.  Представить  себе  любовь  к  Богу  ради  Него  Самого  (которую  сам  же 

Феофан  описывал  как  вершину  христианской  жизни),  находящей  успокоение  в 

благодушном  сознании  собственного  заранее  прощенного  несовершенства,  конечно, 

трудно, если не невозможно. 

Вообще,  там,  где  преосвященный  Феофан  начинает  говорить  о  любви,  рано  или 

поздно  чувствуется  какая-то  фальшь.  В  Слове  в  день  святой  мученицы  Екатерины, 

произнесенном  на  текст  из  Песни  песней:  Сильна  как  смерть  любовь,  он  начинает  с 

описания  не  знающей  упокоения  страдальческой  и  самозабвенной  божественной  любви: 

«Не мертв ли сый той, который не точию никиихже угодий и сладостей желает, но ниже 

внутренних  в  себе  не  чует  болезней,  весь  не  свой,  не  в  себе,  не  с  собою,  но  аки  бы 

преселенный  инамо  от  себе  весь  в  Бозе  пребывает? … О  любы  крепкая!  Крепкая  яко 

смерть любы!»

193

 – а кончает тем, что обнаруживает ее у… Императрицы



194

.  


Так и в «Повести о распре…» мощный посыл мысли в начале приводит в конце к 

выводу,  способному  удовлетворить  разве  честного Biedermeier’a, но  не  подлинного 

искателя  царствия  Божия,  не  юрода  Христа  ради.  В  этом  ощущении  несоответствия 

посыла и выводов благочестивые «противницы» преосвященного Феофана были, судя по 

                                                                                                                                                          

но  не  забудьте,  что  очистительая  сила  жертв  заключается  не  в  них  самих,  а  вне  их,  в  силе  той  жертвы 

которую имел принести (а теперь уже принес) чаемый всеми Грядый (а теперь уже Пришедший). Жертвы 

очищали через соединение с ними веры в сего Благословеннаго, грядущаго во имя Господне» (Творения иже 

во святых отца нашего Феофана Затворника. Толкования посланий апостола Павла. Послание к Галатам. М., 

1996.  С. 233). Ср.  у  Прокоповича  в  «Повести  о  распре…»: «завет  ветхий  различными  своими  обрядами 

прообразовал  Христа,  и  пестун  был  отцем  во  Христа,  не  неведущим,  что  оныя  жертвы,  окропления  и 

омовения знаменовали» (Феофан (Прокопович), архиеп. Сочинения. Т. 4. С. 191–192).

 

192


 Иоанн Златоуст, свт. Творения. Т. 9. С. 591.

 

193



 Феофан (Прокопович), архиеп. Сочинения. Т. 1. С. 214.

 

194



 См. выше цитату из «Слова о любви Божией», страдающую, в общем, тем же недостатком.

 


- 45 - 

всему,  правы,  хотя  их  ученость  оказывалась  и  бессильна  против  его  интеллекта

195

.  И 


убийственным  для  Феофана  упреком  было  бы  не  обвинение  в  протестантизме, – 

обвинение,  от  которого  он  всегда  с  таким  блеском  уходил, – но  обнаружение 

подозрительной  близости  его  мысли  к  мысли  столь  ненавидимых  им  иезуитов,  также 

считавших,  что  преимущество  Нового  Завета  состоит  в  простительности  наших 

отступлений от любви к Богу. Во всяком случае именно такого содержания монолог, в чем 

неуловимо напоминающий феофанову диалектику, вкладывал в свое время Блез Паскаль в 

уста  своего  собеседника,  патера-иезуита: «Таким-то  образом  отцы  наши  освободили 

людей от тяжкой обязанности действительно любить Бога. И это учение в такой чести, что 

наши отцы – Анна, Пинтеро, Лемуан и сам А. Сирмон – смело защищали его от попыток 

опровержения.  Вам  стоит  только  посмотреть  это  в  их  Ответах  на  Моральную 



теологию

196

;  а  ответ  нашего  отца  Пинтеро…  позволит  Вам  судить  о  важности 

освобождения  от  данной  обязанности…  Вы  увидите,  следовательно,  там,  что 

освобождение  от  тягостной  обязанности  любить  Бога  есть  преимущество  евангельского 

закона перед законом Моисеевым [См. напр. Исх. 20:6; Втор. 11:1]. «Было справедливо, - 

говорит  он  [о.  Пинтеро], - что  Бог  в  благодатном  законе  Нового  Завета  отменил 

обременительную  и  тягостную  обязанность,  которая  существовала  в  строгом  законе 

Ветхого Завета: исполняться на деле полного сердечного сокрушения, с целью получить 

оправдание,  и  что  с  ее  заменой  он  установил  таинства,  в  помощь  более  строгим 

требованиям  закона.  В  противном  случае,  конечно,  христиане,  будучи  детьми  Божьими, 

не  имели  бы  теперь  большего  доступа  к  милости  своего  отца,  чем  иудеи,  которые  были 

рабами, к милосердию своего господина» 

197

.  


Как ни странно однако, этой близости не заметили у него ни митрополит Стефан, 

ни архиепископ Феофилакт, ни даже сам Самарин, но именно она понуждает по новому 

оценить итоги русского спора о законе и благодати.  

По-видимому,  оба  его  участника  были  непоследовательны  в  своем  учении,  но 

причины  этого  были  разными.  Митрополит  Стефан  часто  не  мог  соотнести  свою 

школьную  ученость  с  жизнью.  Главный  вопрос XVII века – вопрос  о  «бескорыстной 

любви» – прошел,  судя  по  всему,  мимо  него,  и  здесь  он  оказался  не  ближе  к  своему 

покойному другу, святителю Димитрию, чем преосвященный Феофан. Он не чувствовал, 

что его «православно-тридентское» богословие ведет диалог с призраком.  

Напротив  того,  преосвященный  Феофан,  верно  понял,  что  противоположение 

христианского  теоцентризма,  и  гуманистического  антропоцентризма  в  его  время  нашло 

                                                 

195

  «Мы  нижеподписавшиеся  смиренно  св.  Синоду  сим  нашим  писанием  объявляем,  что  в  прошлых  годех 



предложенныя  от  нас  преосвященному  Стефану,  митрополиту  рязанскому,  богословския  пропозиции  из 

богословии и иных писем преосвященнаго Феофана, архиепископа Псковскаго, взятыя от нас, в помянутой 

богословии не были читаны. Також под совестию исповедуем, что мы оныя пропозиции вышеупомянутому 

преосвященному митрополиту без всякаго челобитья на кого и доношения и не с намерением обиды чьей и 

помешательства  к  степени  архиерейской,  но  просто  в  разсуждение,  предложили.  А  понеже  произошло  из 

того на нас мнение, акибы ков на преосвященнаго архиепископа сочинивших: того ради, сие исповедание 

ему  принося,  прощения  у  него  просили  и  получили.  Но  дабы  весьма  от  нас  помянутое  отошло  мнение, 

просим всепокорнейше, при сем нашем исповедании, и весь святейший правительствующий Синод подати 

нам  милостивое  прощение.  Архимандрит  Феофилакт  Лопатинский.  Иеромонах  Гедеон  Вишневский» 

(Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время. С. 705).

 

196


 Книга, написанная под руководством А. Арно, крупнейшего из апологетов янсенизма.

 

197



 Паскаль Блез. Письма к провинциалу. Б. м. Port-Royal. 1997. С. 217.

 


- 46 - 

наиболее адекватное богословское выражение в контроверзе августинизма и пелагианства, 

и  в  этой  перспективе  поставил  вопрос  об  оправдывающей  любви  к  Богу  уже  в  русской 

традиции, столкнувшейся к тому времени с теми же проблемами, которые вызвали его на 

Западе,  однако  его  собственные  гуманистические  пристрастия  не  позволили  ему  быть 

последовательным в выводах. 

Спор  митрополита  Стефана  и  архиепископа  Феофана  не  стал  спором, 

утверждающим  необходимость  единственно  подлинного  «оправдания  любовью»,  однако 

он  показал  исчерпанность  достижений  старой  школы,  и  открыл  путь  новой,  обозначив 

инструментарий для поиска ответов на вызовы времени.  

В  конце  же  счете,  за  всеми  школьными,  личными  и  земными  пристрастиями  и 

немощами, в нем можно разглядеть уже знакомый нам спор сторонников не наблюдавшей 



времен  старины  и  тех,  кто  видел,  что  «неудерживаемо»  текущее, «якоже  в  текущей 

колеснице  колесо»,  время  неумолимо  ставит  Церковь  лицом  к  лицу  со  своими  Новыми 

реалиями

198


 



С  точки  зрения  Самарина  церковные  реформы  Петра  объективно  были 

обусловлены  тем,  что  Церковь  в XVII столетии  захотела  сделаться  независимой  от 

государства  политической  силой,  а  потому  «уничтожение  патриаршества  в  России  было 

необходимо»

199

.  Разбирая  ответ  Яворского  на  послание  предлагающих  Русской  Церкви 



унию  богословов  Сорбонны,  Самарин  пишет: «Следует  самое  замечательное  место  в 

Стефановом послании: “Но аще бы мы и восхотели сему злу коим-либо образом забежати, 

возбраняет нам канон апостольский, который епископу без своего старейшины ничтоже, а 

наипаче  в  толь  великом  деле  церковном  творити  попускает:  престол  же  патриаршества 

Российского празден и вдовствующий быти мним, яко известно есть иностранным: и сего 

ради епископам без своего патриарха хотети что-либо замышляти тожде было бы, акибы 

членам  без  своея  главы  хотети  движитися…”  Отсюда  видно,  как  глубоко  убежден  был 

Стефан  в  необходимости  патриаршества,  как  такого  условия,  без  которого  Церковь  не 

может  двигаться  и  жить.  До  такой  степени  он  был  проникнут  католическою  теориею  о 

церковном единодержавии! В этом понимании патриаршества, как условия необходимого, 

без которого Церковь – не Церковь, отразилось влияние Западного учения; и вследствие 

этого влияния, нужно было отменить патриаршество»

200

.  


Этот  комментарий  Самарина  также  одно  из  «самых  замечательных  мест»  в  его 

книге. Именно он, пожалуй, кое-что проясняет в посмертной судьбе самаринского труда. 

                                                 

198


  Самарин  тоже  видел  это: «Из  всего  этого  достаточно  усматривается,  что  деятельность  Феофана 

Прокоповича  была  преобразовательная.  Совершенно  противоположная  характеру  блюстительной 

деятельности Стефана Яворского» (Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. V. С. 152).

 

199



 Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. V. С. 237. Любопытно, что необходимость отмены патриаршества Самарин 

объясняет вполне в категориях «юридической теории искупления»: «Итак, католическое влияние на Россию 

в  конце XVII и  начале XVIII ст.  получило  характер  политический,  воздвигнув  в  духовенстве  партию 

враждебную  государству;  противодействие  было  необходимо.  Влияние  было  политическое,  направленное 

против  государства,  поэтому  и  противодействие  должно  было  совершиться  от  оскорбленного  начала,  от 

государства.  Далее,  влияние  происходило  от  одностороннего  начала – от  католицизма,  поэтому 

противодействие  могло  уклониться  в  противоположную  односторонность.  Эта  возможность  перешла  в 

действительность, вследствие личности Петра Великого» (Там же. С. 245).

 

200


 Там же. С. 278–279.

 


- 47 - 

Действительно, в те самые 80-е годы XIX века, когда он приходит, наконец, к читателю, 

начинается победоносное движение за восстановление патриаршества в Русской Церкви, 

совершающееся  под  знаменем  возвращения  к  идеалам  московской,  допетровской  Руси  и 

опирающееся на тот самый апостольский канон

201


,  который  цитировал  в  своем  послании 

Яворский. Нет нужды специально доказывать, что наследники Самарина и Хомякова были 

в  первых  его  рядах

202


,  и  именно  поэтому,  может  быть,  им  не  хотелось  вспоминать  о 

«грехах отцов».  

То  правда,  что  именно  Никон  внес  в  Кормчую  рассказ  о  «даре  Константина», 

согласно  которому  Рим  «с  угодьями»  был  отдан  императором  папе  Сильвестру. 

Несомненно  также,  что  обширность  и  неотчуждаемость  церковных  землевладений  была 

одним  из  источников  независимости  Русской  Церкви.  Можно  даже  думать,  что  Никон 

мечтал  стать  чем-то  вроде  восточного  папы  на  манер  папы  западного.  Но  эти  мечты 

питались  все  же  надеждами  на  создание  действительно  вселенского  православного 

Царства, а не на замену его церковным государством на манер Ватикана. Средневековые 

Римские Императоры никогда не жили в Риме, но можно смело утверждать, что даже и в 

самых дерзких своих грезах Никон не помышлял выгнать Царя из «Третьего Рима». Тем 

более, конечно, папизм, как идея церковного царства, не свойствен был ни Иоакиму, ни 

Адриану при всей их духовной властности или уж во всяком случае претензиях на нее.  

От  святителя  Димитрия  Ростовского  дошло  до  нас  небольшое  сочинение  под 

заглавием «О свободе святыя Церкви»

203


, напечатанное уже в начале XX века и, конечно, 

неизвестное  Самарину.  Вероятно,  он  усмотрел  бы  в  нем  только  подтверждение  своих 

взглядов,  ибо  здесь  святитель  ссылается  не  только  на  дар  Константина,  но  даже  и  на 

теорию  двух  мечей.  Однако  из  этих  ссылок,  пожалуй,  и  видно  все  различие  между 

западным  и  русским  ее  прочтением.  Прежде  всего  святитель  убеждает  в  том,  что 

епископам  не  подобает  «боятися  царей  или  начальников,  понеже  по  апостольскому 

учению  паче  подобает  повиноватися  Богу,  неже  человеком»

204


  и  что  никто  кроме  них 

(епископов)  не  имеет  права  распоряжаться  церковным  достоянием,  покусившийся  на 

которое достоин смерти. Причем, чем выше звание посягающего тем тяжче он согрешает: 

«Больши  согрешает  царь  отъемляй  стяжания  церковная,  неже  начальник»

205

.  В  качестве 



положительного примера приводится Константин Великий, который «даде церкви святей 

римстей  многая  благая  подвижная  и  неподвижная»

206

,  и  наконец  поясняется,  что  такое 



двойной меч («меч сугуб»): «Един меч есть вещественный, его же имеяше Петр апостол, 

егда отреза ухо Малху в вертограде, яко чтется во евангелии в Христове страдании. Той 

меч  достоит  пастырем  церковным  имети  защищение  церкве  своея,  даже  и  до  своего 

кровопролития, аще токмо духовным мечом ничто де поспешествует»

207

, – так под пером 



                                                 

201


 34-е Апостольское правило.

 

202



 Здесь достаточно сослаться хотя бы на митрополита Антония Храповицкого с его почитанием патриарха 

Никона,  как  «величайшего  деятеля  русской  истории»  и  сознательной  опорой  в  то  же  время  на 

экклесиологические  принципы  Хомякова.  См.,  напр.:  Антоний  (Храповицкий),  митр.  Избранные  труды. 

Письма. Материалы. М. 2007. С. 415–424 и 449–456.

 

203


  Димитрий  Ростовский,  свят.  О  свободе  святыя  Церкви.  Из  неизданных  сочинений  свт.  Димитрия, 

митрополита Ростовского. М., 1910.

 

204


 Димитрий Ростовский, свят. О свободе святыя Церкви. С. 16.

 

205



 Там же. С. 18.

 

206



 Там же. С. 25.

 

207



 Там же. С. 26.

 


- 48 - 

святителя Димитрия меч, знаменующий светскую власть пап, неожиданно преобразуется в 

образ  мученичества  и  любви,  требующей  от  епископа  готовности  положить  душу  за 

Церковь.  

 Митрополит  Стефан,  если  прямо  и  не  высказывался  подобным  образом,  то  также 

стоял  за  ограничение  прав  царской  власти: «Не  вручи  Христос  Церковь  свою  Тиверию 

Кесарю,  но  Петру  апостолу,  и  в  лице  петровом  всем  апостолом…Но  и  отсюду  истина 

является, яко триста лет в презельном гонении бывши Церковь Божия, царей не имеяше в 

строительство свое… Еще же к сим в книгах вторых паралипоменон пишется: Егда царь 

Озия хотяше фимиамом над олтарем покадити Господеви, тогда Захария первосвященник 

с  прочиими  противишася  цареви  глаголющее:  несть  твой  чин  о  царю!  Да  кадиши 

Господеви…  Но  и  Саул  царь  священническую  власть  восприим,  погуби  Царство»

208



Цари, согласно Яворскому, лишь исполнители законов Божиих и блюстители их в народе, 



но  не  «определители,  ниже  уставители  правил  и  членов  к  вере  надлежащих»

209


.  Однако 

вывод  о  католическом  влиянии,  сделанный  Самариным  на  основании  отношения 

Яворского к патриаршеству, конечно, является слишком поспешным.  

 XVII век в русской церковно-политической мысли проходит под знаком эпанагоги, 

не  только  устанавливающей  равенство  власти  между  царем  и  патриархом,  но  и 

подчеркивающей,  что  именно  последний  носит  на  себе  образ  Христа

210

.  Вошедшая  в 



Византийское законодательство из Римского права формула princeps legibus solus est

211


 не 

была,  судя  по  всему,  известна  древнерусским  мыслителям,  вследствие  чего  у  них 

отсутствовал один «из главных аргументов в пользу неограниченной Царской власти»

212


Итак,  мысль  о  самостоятельной  значимости  патриаршей  власти,  в  этом  смысле 

ограничивающей  царскую  власть,  можно  признать  имеющей  скорее  древнерусско-

византийские, чем западные корни

213

.  


                                                 

208


 Стефан (Яворский), митр. Камень веры. С. 82.

 

209



 Там же. С. 84.

 

210



  «Подобно  человеку  государство  состоит  из  частей  и  членов  и  самыми  важными  и  необходимыми 

членами  его  являются  император  и  патриарх;  мир  и  благоденствие  подданных  возможны  только  при 

условии  и  согласии  между  обеими  властями…  по  духу  Эпанагоги,  между  императором  и  патриархом 

должно  существовать  полное  равенство…  Можно  обратить  внимание  на  то,  что  Эпанагога  говорит  о 

патриархе  как  об  образе  Христа  и,  следовательно,  считает  его  как  бы  представителем  власти  Христа  на 

земле,  об  императоре  же  нигде  не  говорится,  что  он  получает  власть  от  Бога  или  является  наместником 

Божиим». (Вальденберг. В. Е. Древнерусские учения о пределах царской власти. М. 2006. С. 55)

 

211



 Монарх не подчиняется законам. – лат.

 

212



 Там же. С. 54.

 

213



 Тот же Вальденберг приводит слова преподобного Феодора Студита, обращенные им к императору Льву 

Армянину: «Император,  внемли  тому,  что  чрез  нас  божественный  Павел  говорит  тебе  о  церковном 

благочинии… положи Бог в Церкви первее апостолов, второе пророков, третье – учителей (1 Кор. 12:8); вот 

те,  которые  устрояют  и  исследуют  дела  веры,  но  апостол  не  упомянул,  что  царь  распоряжается  делами 

Церкви  (Там  же.  С. 66). (Сравни  у  митрополита  Стефана: «Церковное  бо  строение,  и  чина  церковнаго 

пределы и уставы, яже в вере надлежащыя, вручи Бог апостолом, и их восприемником. Не слышите ли что 

апостол  глаголет;  Положи  Бог  в  церкви  первее  апостолы,  второе  пророки,  третие  учители» (Стефан 

(Яаворский), митр. Камень веры. С. 82). Или: «У него [Симеона Солунского] заметно стремление поставить 

святительскую власть в некоторых отношениях выше императорской. Так, он говорит, что император свят 

помазанием,  между  тем,  как  архиерей  свят  одним  свои  саном  вследствие  рукоположения…Наконец…он 

посвящает  отдельную  главу  опровержению  мнения,  что  патриарх  получает  свою  власть  от  императора». 

(Вальденберг. В. Е. Древнерусские учения о пределах царской власти. М. 2006. С. 77)

 


- 49 - 

 Но  и  противоположное  учение,  усваивающее  образ  Христа  (а  вместе  с  тем  и 

верховное  пастырство)  не  Патриарху,  но  Царю,  также  корнем  своим  имело  вовсе  не 

только западных теоретиков абсолютной монархии, вроде Гоббса, утверждавшего, что in 

omni civitate Christiana is, qui summe imperat, pastor etiam, Summus est, [et] potestatem 

denique in rebus omnibus, tum civilibus, tum ecclesiasticus… summam habet

214

,  но  и 



византийскую  традицию,  знавшую  не  только  о  том,  что  Император  свободен  от  законов 

(legibus solus est), но  и  именно  ему  усваивавшую  богоподобие  и  высшую  абсолютную 

власть на земле. Так, согласно учению известного диакона Агапита, «император получил 

власть  от  Бога,  Бог  вручил  ему  скипетр  царства  земного  на  подобие  царства  небесного; 

поэтому  царь,  будучи  по  своей  телесной  организации  подобен  всякому  человеку,  по 

степени  своей  власти  подобен  одному  Богу»

215

.  Любопытно,  что  в XVII веке  в  России 



переводится  не  только  Эпанагога,  но  и  труд  Агапита

216


.  Поэтому  вполне  справедливым 

представляется  мысль  Вальденберга  о  том,  что  «Византия  могла  дать  русским 

мыслителям  толчок  для  развития  и  материал  для  обоснования  самых  разных  учений  о 

царской  власти – которые  все  с  одинаковым  основанием  могут  быть  названы  (или  не 

названы) 

византийскими»

217



И 



если 

Прокоповича 

справедливо 

считают 


последовательным сторонником абсолютной монархии, то и он Агапита мог читать ранее, 

чем современных ему западных теоретиков права. А еще более усложняет картину то, что 

и  последние,  по  наблюдениям  некоторых  западных  же  исследователей,  для  обоснования 

своих  положений  активно  использовали  тогда  «собранное  в Corpus juris civilis 

ранневизантийское  законодательство»

218


.  В  конечном  же  счете,  у  Прокоповича  и  в 

вопросе о происхождении Царской власти обнаруживается типичный для него дуализм: с 

одной  стороны,  последняя  имеет  безусловно  божественное  происхождение,  с  другой – 

является результатом делегирования народом своих прав Царю. 

Итак,  утверждать,  строго  говоря,  можно  только,  что  митрополит  Стефан  был 

сторонником  того,  что  Патриарх  равнозначен  по  своей  власти  Царю  или  даже  имеет 

высшую  сравнительно  с  последним,  а  Прокопович,  напротив,  признавал potestatem 

summam  исключительно  за  Царем: «…власть высочайшая, ВЕЛИЧЕСТВОМ  нарицаемая, 

не  подлежит  ни  коей  же  другой  власти…И  тако  всяк  самодержавный  Государь 

человеческаго  закона  хранити  не  должен,  кольми  же  паче  за  преступление  закона 

человеческаго не судим есть. Заповеди же Божия хранити должен, но за преступление их 

самому  токмо  Богу  ответ  дает,  а  от  человек  судим  быти  не  может»

219

.  Так  Прокопович 



утверждал в «Правде воли монаршей», написанной в связи с делом царевича Алексия, но 

можно думать, что это было его искренним убеждением уже давно. «Чувство империи», 

судя по всему, вполне органично было присуще ему еще со времен римской молодости, и 

                                                 

214

  Цитируется  по:  Верховской  П.  В.,  проф.  Учреждение  Духовной  коллегии  и  Духовный  регламент:  К 



вопросу  об  отношении  Церкви  и  государства  в  России:  Исследование  в  области  истории  русского 

церковного права: В 2 Т. Ростов-на-Дону, 1916. Т. 1. С. 368. (Во всех христианских государствах верховный 

властитель есть и верховный Пастырь, то есть и в гражданских, и в церковных делах имеет высшую власть. 

– лат.

 

215


 Вальденберг. В. Е. Древнерусские учения о пределах царской власти. С. 60.

 

216



  «Впервые  в  славянском  переводе  был  напечатан  Петром  Могилой  в  Киеве  в 1628 году» (Hartel Hans-

Joachim. Byzantische Erbe und Orthodoxie bei Feofan Procopoviи. Wurzburg, 1970. S. 71). 

 

217



 Вальденберг. В. Е. Древнерусские учения о пределах царской власти. С. 81.

 

218



 Hartel Hans-Joachim. Byzantische Erbe und Orthodoxie bei Feofan Procopovic.

 

S. 80.



 

219


 Феофан (Прокопович), архиеп. Правда воли монаршей. М., 1722. С. 22. (legibus solus est – свящ. П. Х.)

 


- 50 - 

не  было  ничего  удивительного,  если  в  Петербурге  он  прозревал  освобожденный  от 

папской  власти  древний  великий  Рим.  Как  бы  то  ни  было,  он  вполне  искренно  служил 

«четвертому  Риму» – граду  святого  Петра

220

 – и  его  земному  владыке – императору 



Петру.  Но  оказалось  так,  что  работая  для  Рима,  он  (вольно  или  невольно)  изменил 

Иерусалиму, сохранить верность которому так желал когда-то

221


.  

С  римских  работ – «Правды  воли  монаршей», «Регламента», «Розыска  о 

Пнтифексе»

222


 – начинается  тот  Феофан,  который  чем  далее,  тем  более  пишет,  по 

замечанию  Флоровского, «проданным  пером»

223

.  То,  что  раньше  было,  очевидно, 



искренним  стремлением  обновить  богословскую  методологию  и  обратить  богословскую 

мысль  к  современности,  становится  приемом,  помогающим  оправдать  все,  что 

необходимо  оправдать,  исходя  из  политического  момента.  Так  доказывается  в  «Правде 

воли монаршей», одновременно и божественное происхождение царской власти и то, что 

народ сам всю власть над собою отдал царю, а стало быть «сюды надлежат всяко обряды 

гражданские  и  церковные,  перемены  обычаев,  употребление  платья,  домов  строение, 

чины и церемонии в пированиях, свадьбах, погребениях и пр., и пр»

224


. Так в Регламенте 

запугиваются читатели потрясениями, которыми будто бы грозила России независимость 

патриархов: «Вникнуть только во Историю Константинопольскую, нижае Иустиниановых 

времен, и много того покажется. Да и Папа не иным способом толико превозмог, не точию 

Государство Римское быти пресече, и себе великую часть похити, но и иные Государства 

едва  не  до  крайняго  разорения  не  единожды  потрясе.  Да  не  воспомянутся  подобные  и  у 



нас бывшие замахи

225


 (курсив мой – свящ. П. Х.). Так в Розыске о Понтифексе Гомер (!) 

выступает  в  качестве  богословского  авторитета,  подтверждающего,  что  государи  могут 

называться епископами: «тако древний и преславный эллинский стихотворц Омир, Эктора 

Троянскаго Государя нарицает Епископом в последней книге Илиади: подобнее якоже и 

иное имя пастырь, ныне единым толко духовным властям подаваемое, тотже Омир подает 

Государю, нарицая его пастыря людей, в книге первой»

226

.  


                                                 

220


 Sancts Peters Burg.

 

221



 «А вас, любезнейшие братья, умоляю Господом нашим Иисусом Христом и любовию Духа, да вместе со 

мною ходатайствуете за меня пред Господем молитвами своими, да избавлюсь от людей высокомерных, и 

да  служение  мое  Иерусалиму  приятно  будет  святым» (Феофан  (Прокопович),  архиеп.  Письма. // Труды 

Киевской духовной академии. 1865. № 11. С. 58).

 

222


 «Розыск исторический, коих ради вин и в каковом разуме были и нарицалися императоры римстии, как 

язычестии, так и христианстии, понтифексами или архиереями многобожнаго закона». (Издан Верховским 

во втором томе его труда)

 

223



 Флоровский Георгий, прот. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 80.

 

224



 Феофан (Прокопович), архиеп. Правда воли монаршей. С. 30.

 

225



 … По  справедливому  замечанию  Верховского  «Самая  картина  бунтов  и  крамолы  народной  против 

государя  из-за  наличности  патриарха  мало  соответствовала  историческим  данным.  Именно  в  деле  Никона 

народ и духовенство были на стороне царя или, по крайней мере, никак активно за него не заступились…» 

(Верховской П. В., проф. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент. Т. 1. С. 367). 

 

226


 Верховской П. В., проф. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент. Т. 2. С. 13. Здесь кстати 

упомянуть о том, что 1849 году на рассмотрение святителю Филарету было прислано две рукописи, одна из 

которых  оказалась  «Розыском  о  понтифексе».  Вот  отзыв  святителя: «…Другая  книга,  рукописная, 

предполагает  нечто  необыкновенное  в  том  самом,  что  понадобилось  написать  ее.  Она  ставит  рядом 

понтифекса  языческого  и  архиерея  христианского,  и  рассуждает  о  понтифексе  языческом  точнее  и 

проницательней,  нежели  о  архиерее  христианском.  Иногда  о  понтифексе  языческом  говорит  по-

христиански, как, например, понтифекс Траян благословляет; иногда о архиерее христианском говорит по-


- 51 - 

Как бы то ни было, не оболгав преосвященного Феофана, можно смело утверждать, 

что  Синодальная  реформа  был  разработана  им  по  прямому  заказу  Петра.  Однако  в 

результате получилось не то, что задумал Петр, и не то, что сочинил Феофан. 

По мнению Верховского, и гипотеза его выглядит вполне правдоподобно, на мысль 

о  духовной  коллегии  Петра  натолкнул  нечаянно  митрополит  Стефан,  написавший 20 

ноября 1718 году  Петру  обширное  послание  с  перечнем  недоуменных  вопросов, 

касавшихся  его  местоблюстительской  деятельности.  Верховской  считал,  что  Стефан 

наглядно  показал  здесь  свою  раздражившую  Петра  неспособность  к  принятию 

самостоятельных  решений.  Однако  несамостоятельность  Стефана  была  скорей 

вынужденной:  после  казни  царевича  он,  счастливо  избежав  преследований,  чувствовал 

себя тем не менее, судя по всему, очень неуверенно и боялся не угодить в очередной раз. 

Но вышло нечто вовсе неожиданное. В резолюции на доклад Петр, «как бы утомленный 

множеством и разнообразием недоумений Стефана и не способностью его сколько-нибудь 

удовлетворительно  выполнять  порученную  ему  обязанность  местоблюстителя 

патриаршего  престола  высказывал  мысль: “А  для  лучшего  впредь  управления  мнится 

быть  удобно  Духовной  Коллегии,  дабы  удобнее  такия  великия  дела  исправлять  было 

возможно”»

227

. К этому следует добавить, что как раз тогда Петр работал над устроением 



государственных коллегий и мысль, ввести в их число коллегию духовную, носилась, так 

сказать,  в  воздухе.  Разработчиком  был  назначен  преосвященный  Феофан,  исполнивший 

свою работу не за страх, а за совесть. И точно так же как Яворский невольно навел Петра 

на  мысль  о  духовной  коллегии,  так  Прокопович  (не  ставя  это  своей  целью)  дал  толчок 

очень важному экклесиологическому выводу. 

Предварительно  следует  заметить,  что  и  по  сей  день  существуют  самые  разные 

мнения  о  том,  что  означала  для  Русской  Церкви  с  точки  зрения  богословской  и 

канонической реформа Петра. Крайнее из этих мнений сводится к тому, что в результате 

реформы, существенно нарушившей каноническое устроение Русской Церкви, последняя 

превратилась  в  государственное  учреждение («Ведомство  православного  исповедания»), 

каковым  и  пребывала  до  восстановления  патриаршества  в 1917 году.  Это  мнение  не 

трудно  опровергнуть  тем  фактом,  что  именно  Синодальная  эпоха  дала  великих  святых, 

таких  хотя  бы,  как  преподобный  Серафим  Саровский,  святитель  Филарет  Московский, 

Оптинские старцы, святой Иоанн Кронштадтский, не говоря уже о многих иных, чем ясно 

свидетельствуется, что мистическая, а значит и каноническая жизнь Церкви сохранила в 

эту  эпоху  свою  полноту

228

.  Однако  это  еще  не  служит  ответом  на  вопрос,  был  ли 



                                                                                                                                                          

язычески, как, например, могут государи епископами народа нарицатися; потому что преславный елинский 



стихотворец Омир Эктера троянского государя нарицает епископом. Главные в ней выводы справедливы, 

как-то:  не  имеем  ни  единой  в  христианской  истории,  где  бы  царь  собственным  и  нарочитым  священно-



действием  упражнялся.  Царем  входити  в  алтарь  древнее  предание  есть.  Но  ход  исследования  не  редко 

странен  и  принужден,  как  бы  насильно  направляемый  в  угождение  какой-то  тайной  мысли» (Филарет 



(Дроздов),  свт.  Собрание  мнений  и  отзывов  Филарета,  митрополита  Московского  и  Коломенского  по 

учебным и церковно-государственным вопросам: В 5 т. СПб., 1885–1888. Т. 3. С. 311).

 

227


 Верховской П. В., проф. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент. Т. 1. С. 155.

 

228



 То же самое, кстати, можно сказать и о так называемом «евхаристическом кризисе» Синодальной эпохи. 

Одним  из  следствий  раскола  стало  разрушение  института  древнерусского  духовничества,  так  как 

священники  были  лишены  главного  инструмента  воздействия  на  кающихся – права  не  допускать  на 

известный срок до Причастия в зависимости от тяжести совершенных грехов. Во многом это было связано с 

необходимостью  исключить  недобросовестное  поведение  на  исповеди  тайных  приверженцев  раскола, 


- 52 - 

Святейший  Синод  собором,  в  церковном  смысле  этого  слова,  или  всего  лишь 

государственным учреждением, как настаивали, например, на этом тот же  Верховской  и 

тот же Самарин. 

При  этом  следует  подчеркнуть,  что  для  Самарина  не  было  проблемы  в  перемене 

высшего  Церковного  управления  с  единоличного  на  коллегиальное,  ибо  с  его  точки 

зрения  Церковь  всегда  управляется  собором  и  Патриарх  есть  олицетворенный  собор: 

«Собор, является ли он в лице одного, или в лице нескольких, или, наконец, в лице всех 

епископов  одной  области  или  всей  церкви,  значит  вообще – свободное,  извнутри  самой 

Церкви  условленное  ее  управление»

229

.  Таким  образом, «Петр  Великий  мог  с  согласия 



Вселенской  Церкви  отменить  патриаршество  и  учредить  другую  форму  управления;  но 

при  этом  свобода  управления,  условленная  свободою  избрания,  должна  была  оставаться 

неприкосновенною»

230


.  А  следовательно,  Синод  является  государственным  учреждением 

постольку,  поскольку  в  Регламенте  говорится  о  назначении  его  членов  Государем: 

«Коллегиум  правительское  не  что  иное  есть,  токмо  правительское  собрание,  когда  дела 

некия  собственныя  не  единому  лицу,  но  многим  к  тому  угодным,  и  от  Высочайшей 



власти учрежденным (курсив Самарина) подлежат ко управлению»

231


, – иными словами, 

Государь мог учредить Синод, но не мог дать ему Регламент.  

                                                                                                                                                          

стремившихся  с  помощью  длительных  епитимий  уклониться  от  участия  в  Таинствах.  Синодальный  указ 

1722  года  запрещает  духовникам  не  допускать  до  Причастия  кого  бы  то  ни  было  без  благословения 

правящего  архиерея.  Роль  священника  сводилась  в  этой  ситуации  практически  лишь  к  выслушиванию 

исповедуемых  грехов  и  чтению  разрешительной  молитвы,  а  официально  зафиксированное  (по  тем  же 

антираскольническим  соображениям)  требование  ежегодного  Причастия  хотя  и  не  препятствовало 

причащаться чаще, но делало по сути дела бессмысленным назначение епитимий, по крайней мере на срок 

более  года.  Однако  это  был  именно  кризис  духовничества,  а  не  евхаристический  кризис,  ибо  нет 



совершенно  никаких  данных,  позволяющих  утверждать,  что  в  досинодальную  эпоху – в XVI–XVII вв. – 

причащались  чаще.  Скорее  напротив,  можно  думать,  что  «уставное  благочестие»  смещало  тогда  акцент  в 

сторону длительной подготовки к Причастию, что неизбежно делало его нечастым. Впрочем, и здесь можно 

сказать,  что  живой  церковный  организм  преодолел  этот  кризис  благодаря  возрождению  монастырского 

старчества, окормлявшего,  как  известно,  не  только монахов,  но  и ищущих  наставления  в  духовной  жизни 

мирян. А уже ближе к концу Синодального периода этот процесс приводит к появлению «старцев» и среди 

белого  духовенства.  Причем,  главным  средством,  позволяющим  преодолеть  грех,  они  считали  уже  не 

связанную  с  отлучением  от  Причастия  епитимью,  а  напротив  того – вовлечение  кающегося  в  активную 

евхаристическую  жизнь.  И,  быть  может,  запрет  на  наложение  епитимий  косвенным  образом – «от 

противного» – послужил толчком именно к такому разрешению проблемы.

 

229



 Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. V. С. 284.

 

230



 Там же. С. 285

 

231



 … «Итак, Духовная коллегия есть государственное учреждение… Из всего нами выписанного видно, что 

разница  между  собором  и  предполагаемою  коллегиею  полагается  только  в  том,  что  собор  созывается  на 

время, а духовная коллегия учреждается навсегда. Следовательно, Духовная Коллегия, будучи постоянным 

собором, заменяет соборы временные, делает их ненужными, упраздняет их совершенно. Но, так как собор 

необходим,  так  как  Церковь  должна  управляться  соборно,  а  не  иначе,  то  Духовная  Коллегия,  имея 

притязание  заменить  собор,  сама  должна  быть  собором,  иметь  в  себе  все  его  свойства,  т.  е.  свободно 

возникать  из  самой  Церкви,  в  ней  корениться.  Спрашивается,  таков  ли  характер  Духовной  Коллегии?  На 

этот вопрос отвечает выписанное нами ее определение…» (Там же. С. 286)

 


- 53 - 

Верховской  подходил  к  делу  с  другой  стороны:  Синод  является  учреждением 

государственным  поскольку  а)  Регламентом  описывается  наподобие  прочих 

государственных коллегий

232

; б) подчинен, в отличие от Патриарха, Императору



233

.  


Таким образом, оба исходят из буквы Регламента, однако (и Верховской признает 

это)  Духовная  коллегия  и  одного  дня  не  просуществовала,  подчинившись  вполне  этой 

букве

234


,  и  уже  на  первом  заседании  из  Коллегии  превратилась  в  Синод

235

,  став  над,  а  не 



наравне  с  прочими  коллегиями

236


  и  осознав  себя  как  собор.  Первые  два  факта  подробно 

описаны у Верховского – остановимся на последнем. 

Во-первых,  наименование  Синод  приходило  в  голову  уже  самому  Феофану  в 

процессе  его  работы  над  проектом

237

,  и  Верховской  никак  не  разъясняет  видимую 



несообразность,  возникающую  из  того,  что,  по  его  же  словам,  Феофан  хотя  не  отличал 

                                                 

232

  «Духовная  коллегия  была  создана  как  государственное  учреждение» (Верховской  П.  В.,  проф



Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент. Т. 1. С. 545). 

 

233



 «В московскую эпоху, при самобытности традиционной власти патриарха, при тождестве целей Церкви и 

государства,  существовало  двоевластие  царя  и  патриарха,  простиравшееся  в  равной  мере  на  все 

государство» (Там же. С. 501). После реформы «наступило вновь двоевластие, но уже не царя и Св. Синода, 

а двух одинаково зависимых от царя государственных учреждений [Сената и Синода]» (Там же. С. 503).

 

234


 «…нельзя  считать,  как  считалось  до  сих  пор,  будто  имена: «Духовная  коллегия»  и  «Св.  Синод»  суть 

синонимы, обозначающие одно и то же учреждение. Позволительно утверждать как раз обратное. Духовная 

Коллегия  и  Св.  Синод  суть  учреждения  между  собой  существенно  различные  и  поскольку  характер 

Духовной Коллегии уясняется из ее учредительного акта – Духовного Регламента, постольку характер Св. 

Синода сложился путем целого ряда переделок только что изданного Духовного Регламента, существенных 

от него отступлений и дополнений его в немедленно последовавших за ним законодательных новеллах… Те, 

кто  исходил  и  до  сих  пор  исходит  из  характеристики  Духовной  Коллегии,  перенося  ее  на  Св.  Синод, 

недовольны «учреждением Св. Синода», хотя Петром учрежден был не Св. Синод, а Духовная Коллегия. Те 

же,  кто  исходит  из  позднее  сложившихся  характерных  черт  Св.  Синода,  не  видят  ничего  достойного 

порицания в учреждении Петром Духовной Коллегии, не замечая, что уже с первого ее заседания началась 

энергичная переделка только что учрежденного» (Там же. С. 499).

 

235



 «…первым вопросом, предложенным Государю 14 февраля 1721 года [на первом заседании – свящ. П. Х.] 

был  вопрос  о  том,  по  какой  форме  возносить  в  церковных  служениях  именование  Правительствующего 

Духовного  Собрания  (уже  не  сказано  Коллегии),  где  было  возносимо  патриаршее  имя?  Форма: «О 

святейшем Правительствующем Собрании, честнем пресвитерстве и проч. И сей титул Святейший никому 

же партикулярно присвоится, но токмо всецелому собранию». В этой форме ясно высказывается уже новое 

желание  приблизить  Духовную  Коллегию  к  положению  Святейшего  Патриарха.  Петр  Великий  ответил 

резолюцией: «О святейшем синоде, или о Святейшем Правительствующем Синоде», т. е. указал титул еще 

более  близкий  гению  церковно-богослужебного  языка.  Таким  образом,  уже  в  день  открытия  Духовной 

Коллегии  она  получила  совершенно  другое  наименование,  которое  сглаживало,  хотя  бы  в  этом,  ее 

нецерковный государственный характер. Любопытно отметить, что термин «Синод» приходил Феофану на 

память раньше и употреблен им несколько раз в начале Духовного Регламента. (Там же. С. 499)

 

236



  «Вторым  вопросом,  обращенным  к  Петру 14-го  февраля 1721 г.,  был  вопрос  о  письменных  сношениях 

«Правительствующего  Духовного  Собрания» (Не  сказано – Коллегии)  с  Сенатом  и  Коллегиями…  Сам 

Государь стал на новую точку зрения, что и показал своей резолюцией: «в сенат ведением и за подписанием 

всех. А в коллегии, как из сенату пишут и за подписанием только секретарским» (Там же. С. 499–500).

 

237


  На  Титульном  листе,  вклеенном  в  черновой  вариант  Духовного  Регламента  и  написанном  рукой 

Феофана, значится: «…установленное в Святой Православной Российской Церкве Духовное Синедрион или 

Коллегиум [зачеркнуто «Коллегиум», надписано «Синод»]» (Верховской П. В., проф. Учреждение Духовной 

коллегии и Духовный регламент. Т. 2. С. 26).

 


- 54 - 

Духовную коллегию от прочих государственных коллегий

238

,  в  то  же  время  не  считал  ее 



чем-то  небывалым  для  Церкви,  что  следует  из  его  письма  Марковичу: «Теперь  я  пишу 

трактат в котором изложу, что такое патриаршество и когда оно получило свое начало в 

Церкви и каким образом, в течение 400 лет, церкви управлялись без патриархов. Этот труд 

я  предпринял  на  себя  для  защиты  учреждаемой  Коллегии,  чтобы  она  не  казалась  чем-

нибудь  новым  и  необычным,  как,  конечно,  будут  утверждать  люди  невежественные  и 

злонамеренные»

239

.  


Трактат не найден, и трудно сказать, как аргументировал свое мнение Феофан, но 

по аналогии с присущим ему в других вопросах дуализмом можно предположить, что он 

вовсе не считал невозможным существование Церковного управления в государственных 

формах,  иными  словами  собора  в  форме  коллегии.  Помимо  уже  отмеченной  попытки 

изначально  назвать  коллегию  Синодом,  стоит  указать  на  одну  из  «вин»  для  учреждения 

Коллегии, где Феофан практически точно цитирует то место из своих лекций, где задолго 

до  описываемых  событий  обосновывает  преимущества  собора  тем,  что  совместное 

обсуждение того или иного вопроса скорее и лучше позволяет уяснить истину:  

  

Лекции 


Регламент 

«…в  собрании  о  той  же  вещи 

серьезно  и  честно  от  многочисленных 

размышляющих,  скорее  рассеивается  тьма, 

и  свет  истины  восходит,  когда  то.  Что  от 

меня сокрыто, другой находит, и во что тот 

не  проник,  проникает  этот;  и  один  другого 

может уличить в заблуждении, которого не 

видно  тому,  кто  заблуждается.  И  так  все 

просто  выправляют  и  правду  от  лжи 

отделяют»

240


.  

§. 285.  

«Случается,  что  в  некоей  трудности 

усмотрит  тое  человек  простый,  чего  не 

усмотрит книжный и остроумный; то как не 

нужно  есть  Соборное  Правительство,  в 

котором  предложенную  нужду  разбирают 

умы  многие,  и  что  един  не  постигнет,  то 

постигнет  другий,  а  чего  не  увидит  сей,  то 

он  увидит?  И  тако  вещь  сумнительная  и 

известнее  и  скорее  объяснится,  и  каковаго 

требует 


определения, 

не 


трудно 

покажется»

241



  



Правда,  в  Лекциях  указывалось  еще,  что  помимо  этого  «естественного» 

преимущества  «законного»  Собора  у  него  есть  и  «чрезвычайное»,  а  именно,  его 

благодатность: «Ведь  Христос  обетовал  быть  с  нами  во  вся  дни  вплоть  до  конца  мира, 

Мф. 28:20. И  всячески  подобает  веровать,  что  это  Его  таинственное  и  невидимое 

присутствие,  посреди  законного  собора,  более  чем  где  бы  то  ни  было  сияет,  ибо  по  Его 

обетованию  Он  лично  присутствует  среди  соединившихся  во  имя  Его  верующих.  Где

говорит,  двое  или  трое  собраны  во  имя  Мое,  там  и  Я  среди  них.  Мф. 18:20; если  же, 

следовательно, присутствует среди самых немногих во имя Его собравшихся, то тем более 

среди отовсюду собранных учителей, направляющих всю Церковь»

242


. Правда, Регламент 

                                                 

238

 «[Феофан]  считал  Духовную  Коллегию  государственным  учреждением,  созданным  по  воле  светского 



монарха  так  же,  как  и  другие,  собственно  государственные  коллегии 1718 года» (Верховской  П.  В.,  проф

Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент. Т. 1. С. 227).

 

239


 Там же. С. 271. 

 

240



 Procopovic F. Christianae orthodoxae theologiae. Vol. I. Р. 268.

 

241



 Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. Т. 6. СПб., 1830. С. 316

 

242



 Procopovic F. Christianae orthodoxae theologiae. Vol. I. Р. 268. 

 


- 55 - 

не  дает  аналогичной  отсылки,  но  он  и  вообще  не  дает  богословских  обоснований, 

оговариваясь только указанием на то, что «управления основание, то есть, закон Божий, в 

священном писании предложенный, тако ж каноны, или правила соборныя Святых Отец и 

уставы гражданские, слову Божию согласные, собственной себе книги требуют, а зде не 

вмещаются»

243

.  Видимо,  то  и  должна  была  быть  упоминаемая  в  письме  к  Марковичу 



утраченная  книга,  однако  минимум  предполагаемой  Феофаном  богословской 

аргументации  все  же  дошел  до  нас  в  написанном  им  же  проекте  послания  к  Восточным 

Патриархам  в  связи  с  учреждением  Синода,  где  он  ссылается  на  Мф. 18:19: Истинно 

также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, 

чего  бы  ни  попросили,  будет  им  от  Отца  Моего  Небесного,    который,  строго  говоря, 

должен читаться вместе с поясняющим его следующим уже знакомым нам стихом 18:20: 



Ибо где двое или трое собраны во имя Мое, там и Я среди них

244


 Таким  образом,  Феофан  действительно  ничего  нового  не  видел  в  учреждении 

Коллегии  и  просто  с  удобством  для  себя  разделил  давно  продуманную  соборную 

аргументацию  на  два  уровня: «естественный»  использовав  в  написанном  для  Государя 

Регламенте,  а  «богословский»  предложив  Восточным  Патриархам.  Следовательно,  не  из 

чего  не  следует,  что  он  мыслил  Духовную  Коллегию  только  как  государственное 

учреждение. 

 Но  еще  более  интересен  следующий  момент.  Одна  из  «вин»  для  учреждения 

Духовной  коллегии  представлена  в  Регламенте  следующим  образом: «Еще  и  сие  угодие 

Церкви  и  Государству  от  таковаго  Соборнаго  Правительства  будет,  что  в  нем  нетокмо 

един некто от соседателей, но и сам Президент или Председатель подлежати имать суду 

своея  братии,  то  есть  томужде  Коллегиум,  аще  бы  в  чем  знатно  погрешил,  не  так  как 

деется,  где  един  самовластный  пастырь  владеет:  ибо  он  не  похощет  от  подручных  себе 

Епископов судитися (Курсив мой – свящ. П. Х.). Аще же бы к тому и принужден был, то 

обаче в народе простом, правосудия неведущем, и слепо разсуждающем, таковый суд был 

бы подозрительный и поношению подверженный. От чего деется, что на злаго таковаго 

единовластителя  нужда  есть  созывати  Собор  Вселенский  (Курсив  мой – свящ.  П.  Х.), 

что  и  с  великою  всего  отечества  трудностию,  и  с  не  малым  иждивением  бывает,  и  в 

нынешния  времена  (когда  восточные  Патриархи  под  игом  Турским  живут,  и  Турки 

Нашего  Государства  вящше,  нежели  прежде  опасаются)  отнюдь  мнится  быти 

невозможно»

245


.  

Выделенные  курсивом  слова  прямо  противоречат  утверждению  Самарина  о  том, 

что  «наши  патриархи  признавали  себя  зависимыми  от  поставляющего  их  поместного 

Собора»


246

: в данном случае история (суд над Никоном, потребовавший именно созыва в 

Москву  вселенских  патриархов,  как  единственно  правомочных  вынести  окончательное 

решение) и мнение церковного народа (хотя и необразованного, по замечанию Феофана

247



                                                 



243

 Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. Т. 6. СПб., 1830. С. 315–316.

 

 

244



  Кроме  того,  Верховской  обратил  внимание,  что  в  предшествующем  этой  ссылке  списке  церковных 

канонов  есть неточности– иными  словами,  судя  по  всему,  в  черновике  Феофан давал  ссылки  по  памяти  и 

возможно на самом деле имел ввиду именно 20 стих. 

 

245



 Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. Т. 6. СПб., 1830. С. 318.

 

246



 Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. V. С. 285

 

247



  О  том  же  свидетельствовал  и  русский  чин  поставления  в  Патриархи,  повторявший  епископскую 

хиротонию.

 


- 56 - 

не  на  его  стороне.  Но  важнее  другое.  На  том  же  первом  заседании  коллегии,  когда  она 

была переименована в Святейший Правительствующий Синод, последний был осмыслен 

собравшимися не только как Собор, но и именно как Собор в самаринском смысле, т. е., 

высший  самого  патриарха.  Вопрос,  заданный  членами  Синода  Государю  о  том,  как  им 

сносится  с  другими  государственными  учреждениями,  мотивировался  следующим 

образом: «А на патриаршее имя указов ниоткуда не присылалось, Духовная же Коллегия 

имеет  честь,  силу  и  власть  патриаршескую,  или  едва  и  не  большую,  понеже  Собор» 

(Курсив мой – свящ. П. Х.)

248

.  


Не  имея  «стенограммы»  этого  столь  важного  заседания  Синода 14 февраля 1721 

года, можно только догадываться о самом ходе обсуждения затронутых на нем вопросов. 

Но если традиционным было мнение о том, что патриарх может судиться только собором 

равных себе – т. е. патриархов же, – то, очевидно, осознав себя даже не местоблюстителем 

патриаршего  престола,  а  «коллективным  патриархом»,  Синод  вследствие  этого  счел 

возможным  и  возвыситься  над  патриархом,  как  единичным  лицом,  понеже  Собор.  И 

митрополит Стефан и архиепископ Феофан были участниками этого заседания, но нельзя 

предположить с уверенностью, кому из них принадлежала бы эта мысль: и тот, и другой – 

каждый  по  своим  соображениям – мог  бы  высказать  ее.  Она  так  и  осталась – соборной. 

«Церковная реформа не вполне удалась»

249



 



С  последним  утверждением  приходит  время  вернуться  к  заданным  в  начале 

исследования вопросам: верна ли схема Самарина? Действительно ли митрополит Стефан 

и архиепископ Феофан выразили собой католическое и протестантское начало в русском 

богословии?  И  дала  ли  Русская  Церковь,  тогда  или  позднее  кого-то,  кто  выразил  бы 

подобным образом православное начало?  

Что митрополит Стефан и преосвященный Феофан были действительно во многом 

антиподами  и  на  личном,  и  на  богословском  уровне,  с  этим,  пожалуй,  трудно  спорить. 

Однако  стоит  подчеркнуть  еще  раз,  что  они  учились  в  школах  одного  типа,  и  в  этом 

смысле  вряд  ли  коллегия  святого  Афанасия  в  Риме  существенно  отличалась  от 

Люблинской  или  Познанской.  Их  несходство  скорее  определялось  другим:  существенно 

отличался  от  стефанова  опыта  римский  опыт  Феофана.  И  если  все  же  попытаться  дать 

какую-то цельную характеристику его личности и воззрений, то, вспомнив Шекспира, ее 

можно было бы свести к известному: «я не датчанин – римлянин скорей». 

 

Многие и до преосвященного Феофана учились на Западе, не хуже него осваивали 



латынь, были не менее учены в смысле знания того, что предполагало тогда необходимым 

знать  школа,  но  только  он  органично  явил  тип,  в  котором,  несмотря  на  малороссийское 

происхождение, легче узнать скорее героя итальянского возрождения, чем швейцарского 

реформата-педанта.  

                                                 

248


 Верховской П. В., проф. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент. Т. 1. 499.

 

249



 «… невозможно духовное сделать светским и наоборот. Слишком различны они по существу, по целям и 

т.  д.  Поэтому  Духовная  коллегия,  вернее  Св.  Синод,  хотя  был  и  остался  государственным  учреждением, 

приблизительно приравненным к Сенату, однако в жизни стал как-то особняком» (Там же. С. 271). И далее: 

«С начала постепенного преобразования Духовной Коллегии в Св. Синод (т. е. начиная с 14 февраля 1721 г.) 

предположенная  Духовным  Регламентом  строгая  централизация  государственной  власти  была  нарушена. 

Церковная реформа не вполне удалась» (Там же. С. 503).

 


- 57 - 

Только он пережил, судя по всему, поразившись великолепием римской истории и 

культуры, ту боль о гибели ее, которую ощутил когда-то Данте

250


.  

Только  он  вошел  глубоко  в  тогдашнюю  беспокойную  жизнь  западной 

богословской  мысли

251


.  И  если XVII век  на  Западе  считается  «веком  блаженного 

Августина»,  то  это  заставляет  со  всей  серьезностью  проверить,  не  августиновы  ли  идеи 

были во многом тем фундаментом, на котором строилось здание феофанова богословия? 

Ибо многое говорит за то, что так оно и было. Сослаться здесь прежде всего следует на П. 

Червяковского  и  Г.  Гертеля,  двух,  пожалуй  наиболее  глубоких  и  внимательных 

исследователей феофанова наследия у нас и на Западе

252

.  


Первый  в  своем  исследовании,  посвященном  тем  самым  «Пролегоменам» 

преосвященного  Феофана  именно  к  августинизму  последнего  (причем  скорее  в  его 

янсенистской интерпретации) возводит все те основные черты его богословия, на которые 

было  указано  выше:  это  и  учение  о  заключенном  в  слове  Божием  божественном 

«непогрешительном»  богословии,  противопоставляемом  немощному  человеческому 

богословию

253

, и характеристика «человека поврежденного»



254

, и учение об оправдании

255



и резкое противопоставление божественного и человеческого вообще



256

                                                 



250

 Во всяком случае в одной из своих киевских проповедей он писал: «… помыслим, что за нещастие, когда 

от такого щастия [принадлежности к православней Церкви – свящ. П. Х.], чего не дай Бог, в туже погибель 

кто придет, в которую и иныи во иноверии по рождении приходят. Когда слышим о каких Рыцарях славных 

или  премудрых  древних  Философах,  како  те  воевали  и  весь  свет  покорили,  а  тии  как  много  издали  книг 

премудрых, абие приходит на ум некая жалость, когда они, бывше язычники, пошли во ад и вечно погибли. 

Какая же жалость и скорбь будет (ей, чтоб она не была самой вещию, примем теперь в доброе разсуждение!) 

что  глаголю  будет  за  скорбь,  когда  кто  и  в  православии  на  вечную  казнь  осудится?  О  горе  мне!  Горе!» 

(Феофан (Прокопович), архиеп. Сочинения. Т. 3. С. 317).

 

251



  «Насколько Прокопович, как  юный  студент  Греческой  коллегии  в  Риме,  близко  к  сердцу  принял  споры 

об  осуждении  янсенистов,  нам  не  известно.  Но  ничего  невозможного  тут  нет» (Hдrtel Hans-Joachim

Byzantische Erbe und Orthodoxie bei Feofan Procopovic.

 

S. 132). См.  также  примечание 175 на  той  же 



странице: «Иннокентий XII в  своей  булле cum alias от 12 марта 1699 года  осудил  Квиетизм  епископа 

Фенелона.  Хотя  Амман  пишет  в  своем  «Очерке  восточнославянской  церковной  истории»: «напряженные 

тогдашние споры о пробабилизме и квиетизме вряд ли могли взять в плен духовные силы ученика киевской 

академии»…  Все  же  интерес  к  августиновому  богословию,  как  и  к  известной  казуистике,  кажется, 

пробудился в Прокоповиче во время его пребывания в Риме».

 

252



 Любопытно, что уже цитированный выше Маркелл среди прочего обвинял преосвященного Феофана и в 

том,  что  тот  утверждал: «Греческая,  де,  и  Великороссийская  Церковь  во  всем,  де,  суеверная,  только,  де, 

внешния  церемонии  содержащая,  а  Августинского  исповедания  самая  прямая  и  совершенная.  Все,  что 

Августинское исповедание содержит, все прямое, праведное и истинное, и так держатися от всех должно, а 

Греческое,  де,  исповедание,  от  великой  части,  непрямое  и  суеверное,  и  ложное» (Дело  о  Феофане 

Прокоповиче // Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1862, кн. 1. С. 9).

 

253


 «[Августинизм  Феофана]  усиленно  развивая  мысль,  что  человеческий  разум  весьма  склонен  извращать 

божественную  истину  и  не  способен  даже  при  помощи  благодати  создать  верной  и  несомненной  науки  о 

богопознании и богопочтении, и поэтому исключая из богословия, по возможности, все человеческое, а то, 

чего  исключить  нельзя,  поглощая  божественным,  ведет  прямо  к  отрицанию  самостоятельного  значения  в 

богословии отеческих писаний и к учению о писанном слове Божием, как единственном руководительном 

начале  богословия» (Червяковский  П.  Введение  в  богословие  Феофана  Прокоповича. // Христианское 

чтение. 1876 №7/8 С. 102).

 

254



 «Феофан понимал греховное состояние человека в смысле если не протестантском, то в августиновском 

(исключая decretum absolutum et gratia irresistibilis) и  янсенистском» (Червяковский  П.  Введение  в 

богословие Феофана Прокоповича. // Христианское чтение. 1876. № 1/2. С. 54 прим.).

 


- 58 - 

Второй,  что  особенно  ценно  здесь,  смотрящий  на  богословие  преосвященного 

Феофана  с  западной  точки  зрения,  независимо  от  Червяковского  также  указывает  на 

Янсения, «о  котором  Прокопович  возможно  знал  больше,  чем  до  сих  пор 

признавалось»

257


,  полагает,  что  «восточный  оптимизм  посредством  августинова 

богословия  приходит  у  Феофана  в  должное  равновесие,  хотя  порой  и  возникает 

ощущение, что он впадает в другую крайность западного богословия, которую показывает 

августинизм  во  всей  жесткости  у  Кальвина  или  Янсения»

258

,  предполагает  известную 



близость  феофановой  сакраментологии  к  августиновой

259


.  Но  самое  главное,  анализируя 

«Духовный регламент», в конце концов приходит к следующему важному заключению: в 

Регламенте «как на образцы разрешения отдельных догматических вопросов, Прокопович 

указывает снова на сочинения святых отцов. Для учения о Троице предложены Григорий 

Назианзин и Августин, для учения о Святом Духе Афанасий Великий и Василий Великий, 

для учения о ипостасном соединении Кирилл Александрийский и папа Лев Великий для 

учения  о  двух  природах,  для  учения  о  благодати  и  первородном  грехе  многочисленные 

сочинения Августина против пелагиан. В этом перечне богословской литературы … очень 

важным является ударение на августиново богословие. Так Августинизм входит в русское 

богословие и вместе с ним типично западная постановка вопросов (Курсив мой – свящ. 

П. Х.), которая для восточного богословия до сих пор не была такой животрепещущей»

260

.  


                                                                                                                                                          

255


  «То  строгое  отвержение  всего  человеческого  в  деле  построения  богословия,  которым  проникнута  вся 

вступительная  речь  Феофана,  то  поглощение  человеческого  божественным,  которое  бросается  в  глаза  в 

феофановом  представлении  богословия,  прямо  изобличает  в  воззрении  Феофана  августинизм,  с  которым 

вполне  гармонирует  и  то  ударение,  которое  Феофан  делает…  на  том,  что  человек  оправдывается  одною 

верою, хотя спасается не ею одною, а и добрыми делами: ближайшим источником этого августинизма мог 

быть  янсенизм» (Червяковский  П.  Введение  в  богословие  Феофана  Прокоповича. // Христианское  чтение. 

1876. № 1/2. С. 76).

 

256



  «В  воззрении  Феофана  светлая  идея  примирения  скрывается  в  величественном  сумраке  ветхозаветного 

сознания  противоположности  Иеговы  и  человека.  В  этом  отношении  воззрение  Феофана  напоминает 

блаженного  Августина» (Червяковский  П.  Введение  в  богословие  Феофана  Прокоповича. // Христианское 

чтение. 1876. № 1/2. С. 84).

 

257


 Hдrtel Hans-Joachim. Byzantische Erbe und Orthodoxie bei Feofan Procopovic. S. 211.

 

258



  Hдrtel Hans-Joachim. Byzantische Erbe und Orthodoxie bei Feofan Procopovic. S. 193. Или  еще: «… вне 

православной  Церкви  не  может  быть  обретено  спасение.  Это  «ужасное  слово»  Киприана  повторено 

Прокоповичем со всей остротой. Здесь приходит на мысль определенное влияние августинового богословия 

о  осужденном  множестве (massa damnata), однако  все  же  без  крайностей  кальвинистского  учения  о 

предопределении» (Ibid. S. 143). Тот  же  Гертель  отмечает  в  связи  со  «Словом  о  множестве  осужденных» 

преосвященного  Феофана,  что  тема  о  малом  числе  призванных  ко  спасению  была  одной  из  самых 

излюбленных  у  французских  янсенистов  (см.  Hдrtel Hans-Joachim. Byzantische Erbe und Orthodoxie bei 

Feofan Procopovic. S. 210). Вполне  авгунистическим  может  быть  признан  теперь  и  тот  акцент  на  немощи 

человеческой, который последовательно обнаруживается в «Повести о распре…».

 

259



  «Прокопович  все  же  рассматривает  Евхаристию  в  экклесиологическом  а  не  в  чисто  догматическом 

аспекте,  в  ее  значении  для  общины,  а  не  для  отдельного  ее  члена.  Прообразом  здесь  можно  было  бы 

представить себе Августина, который ставил в тесное соотношение евхаристическое тело с телом Церкви» 

(Hдrtel Hans-Joachim. Byzantische Erbe und Orthodoxie bei Feofan Procopovic. S. 126) 

 

260


 Hдrtel Hans-Joachim. Byzantische Erbe und Orthodoxie bei Feofan Procopovic. S. 131–132. Вполне возможно, 

правда,  что  выделенные  курсивом  слова  Гертеля  являются  аллюзией  на  известное  предисловие  Ю.  Ф. 

Самарина к Богословским сочинениям А. С. Хомякова, где тот упрекает русскую богословскую школу за то, 

что она «приняла к рассмотрению вопросы, которые задавали ей Латинство и Протестантство, …в той самой 

форме, в какой ставила их западная полемика, не подозревая, что ложь заключалась не только в решениях, 

но  и  в  самой  постановке  этих  вопросов,  даже  в  постановке  более,  чем  в  решениях».  И  далее: «Таким 



- 59 - 

Вывод, кажется, напрашивается сам собой. В Риме, в коллегии святителя Афанасия 

изучая святых отцов, как мог монах Самуил не изучать блаженного Августина? Рим был 

занят тогда янсенистскими спорами – при его живом интересе к новостям мысли, который 

он  сохранил  на  всю  жизнь,  как  мог  будущий  архиепископ  ничего  не  слышать  об 

«Августинусе»  Янсения?  При  его  нелюбви  к  папе  и  иезуитам  как  мог  не  отнестись  с 

сочувствием  к  осужденным  папой  с  подачи  иезуитов  янсенистам

261


?  В  Швейцарию  он 

попадает  уже  из  Рима.  Стало  быть,  не  трудно  догадаться,  что  «августинистом»  он  стал 

прежде,  чем  познакомился  с  реформатским  богословием,  и  именно  августинианские 

черты последнего привлекли его к нему

262

не сделав протестантом, чем и объясняется, 



собственно, неуязвимость феофановых положений против обвинений соперников

263


.  

Но  не  этим  одним  исчерпывается  роль  Рима  в  его  убеждениях  и  учении.  Он  был 

слишком конгениален «римским» идеям Петра

264


,  чтобы  не  предположить,  что  «Рим  как 

идея»


265

 вошел в него раньше, когда он еще юношей ходил по камням его мостовых: это 

был  Рим,  в  граждане  которого  добровольно  записался  Сам  Христос,  родившись  во  дни 

объявленной Августом переписи

266

; Рим, давший образец совершенной монархии



267

; Рим, 


                                                                                                                                                          

образом,  невольно  и  бессознательно,  не  предчувствуя  последствий,  она  сдвинулась  с  твердого  материка 

Церкви  и  пошла  на  ту  зыбкую,  изрытую,  подкопанную  почву,  на  которую  заманили  ее  западные 

богословы…  И  вот  с  каждым  шагом,  запутываясь  более  и  более  в  латино-пртестантских  антиномиях, 

православная  школа,  наконец,  сама  раздвоилась.  В  ней  образовались  две  школы,  школа  исключительно 

анитлатинская  и  школа  исключительно  антипротестантская;  православной  школы  как  будто  не  стало» 

(Самарин Ю. Ф. Предисловие. // Хомяков А. С. Сочинения богословские. С. 22–23).

 

261


 Янсенисты, кстати, требовали созыва собора для рассмотрения их учения. 

 

262



  «так  как  августинизм  всего  резче  и  последовательнее  проводится  в  реформатском  учении,  то  в  своем 

делении  богословия,  выходящем  из  понятия  о  Боге,  как  одном  объекте  богословия,  Феофан  встречается  с 

реформатскими богословами: Венделином, Амезием и Амандом Полянским. (Червяковский П. Введение в 

богословие Феофана Прокоповича. // Христианское чтение. 1876. № 1/2. С. 76)

 

263


 См. выше цитату из «Слова о любви Божией» о «безумных кальвинских богословах». 

 

264



 «Из двух путей – столицы как сосредоточия святости и столицы, осененной тенью императорского Рима 

–  Петр  избрал  второй…  В  этом  контексте  наименование  новой  столицы  Градом  Святого  Петра  неизбежно 

ассоциировалось не только с прославлением небесного покровителя Петра Первого, но и с представлением о 

Петербурге как Новом Риме» (Лотман Ю .М., Успенский Б. А. Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в 

идеологии Петра Первого. // Художественный язык средневековья. М., 1982. С. 239). И ниже: «Подлинность 

Петербурга  как  нового  Рима  состоит  в  том,  что  святость  в  нем  не  главенствует,  а  подчинена 

государственности. Государственная служба превращается в служение отечеству и одновременно ведущее 

ко  спасению  души  поклонение  Богу.  Молитва  сама  по  себе,  в  отрыве  от  «службы»  представляется  Петру 

ханжеством, а государственная служба – единственной подлинной молитвой. (Лотман Ю. М., Успенский Б. 

А. Цит. соч. С. 241)

 

265



 Rom als idйe. Cтатья под таким заглавием был опубликована в 1927 году в третьем номере журнала Die 

Antike. Среди прочего ее автор, Фридрих Клингер, утверждал, что наиболее совершенное выражение «идея 

Рима» получила у Данте (Die Antike. 1927. Bd. III. S. 33). На сегодняшний день у нас нет никаких данных, 

позволяющих  подтвердить  или  опровергнуть  знакомство  Прокоповича  с  идеями  последнего – 

непосредственно  или  через  других  авторов, – но  нельзя  не  отметить  ощутимые  параллели  в  восприятии 

империи тем и другим. Вопрос требует дополнительных исследований.

 

266


  «Кто  соблюдает  повеление  добровольно,  подтверждает  делом,  что  оно  справедливо…  но  Христос,  как 

свидетельствует летописец его Лука, соизволил родиться от Девы Матери в дни, когда было обнародовано 

повеление римской власти, дабы при этой исключительной переписи рода человеческого Сын Божий, став 

человеком,  был  записан  как  человек;  а  это  и  значило  соблюсти  повеление.  А  может  быть,  благочестивее 

будет  полагать,  что  повеление  было  сделано  цезарем  по  Божественному  наитию,  дабы  Тот,  Кого  столько 

времени  ожидали  среди  смертных,  Сам  вместе  со  смертными  вписал  бы  Себя  в  их  число.  Следовательно 

Христос  делом  подтвердил,  что  повеление  Августа,  действовавшего  от  имени  римлян  было  справедливо» 


- 60 - 

кесари  которого,  не  нуждалась  ни  в  каком  посреднике  между  собой  и  Божественным 

источником всякой власти

268


.  

Несомненно, взглядам преосвященного Феофана, был присущ известный дуализм. 

Это дуализм непостижимости Божества и общедоступности зафиксированного в Писании 

Откровения, 

дуализм 

непогрешительного 

божественного 

и 

погрешительного 



человеческого  богословия,  дуализм  благодатного  соборного  разума  и  естественно-

научной  методологии,  обеспечивающей  для  Феофана  некую  «естественную  соборность» 

человеческого  рассудка, – в  конечном  счете,  дуализм  богословия  и  гуманизма,  равную 

тягу  к  которым  преосвященный  Феофан  парадоксальным  образом совмещал  в  себе.  Сам 

он,  судя  по  всему,  не  очень  тяготился  этим  и  даже  с  удобством  для  себя  при 

необходимости  незаметно  переходил  с  одного  уровня  на  другой.  Именно  поэтому  так 

спорны (и оспариваемы) были зачастую его выводы.  Он сам носил в себе и тезис, и его 

отрицание

269

,  он  беспощадно  обнаруживал  уязвимые  места  оппонентов  и  традиции,  но 



синтеза и исцеления он не дал

270


.  

В  его  дуализме  легко  опознать  дуализм  Нового  времени,  где  сакральность 

христианской  жизни  вступала  в  очевидное  противоречие  с  научной  «десакрализацией» 

мира. И быть может даже, особенно ощутимо это было именно в России, ибо если общий 

ход  западно-европейской  истории  характеризовался  постепенным  переходом  от 

сакрального  к  секулярному,  то  своеобразие  Синодальной  эпохи,  именно  и  состояло  в 

«двоебытии», своего рода контрастной полифонии церковного сакрального и секулярного 

общественного быта. В этом отношении реформа Петра тоже не вполне удалась.  

Выделив  известные  стороны  учения  митрополита  Стефана  и  архиепископа 

Феофана  можно,  конечно,  определить  их  спор,  как  спор  ученика  иезуитов  с  учеником 

реформатов, однако сопоставление текстов Яворского и Прокоповича убеждает в том, что 

«при наложении» они совпадают или расходятся далеко не всегда в тех точках, в которых 

должны были бы совпадать или расходиться католическая и протестантская традиции по 

тому  или  иному  вопросу.  В  то  же  время  русская  богословская  литература  начала XVIII 

века демонстрирует стремительное продвижение русской мысли от заимствованных форм 

западной учености к самостоятельному поиску богословских ответов на вопросы времени.  

Как бы то ни было, если «тридентизм» ранней киевской школы остался достоянием 

своего  времени,  то  августинизм  школы  Прокоповича  оказался  значительно  более 

                                                                                                                                                          

(Данте  Алигьери.  Малые  произведения.  Спб. 1996. С. 404.) Ср.  В  «Божественной  комедии»: «Ты  здесь  на 

краткий срок в сени лесной,/ дабы затем навек средь граждан Рима,/ где римлянин – Христос, пребыть со 

мной» (Данте Алигьери. Божественная комедия. СПб., 1996. Т. 2. С. 219).

 

267


  «В  самом  деле,  если  мы  припомним  состояние  людей  и  времена  от  падения  прародителей,  ставшего 

началом  нашего  уклонения  от  правого  пути,  мы  не  найдем  мгновения,  когда  мир  был  бы  повсюду 

совершенно  спокойным,  кроме  как  при  божественном  монархе  Августе,  когда  существовала  совершенная 

монархия» (Данте Алигьери. Малые произведения. Спб. 1996. С. 371–372).

 

268


  Поставив  в  третьей  книге  «Монархии»  вопрос: «зависит  ли  власть  римского  монарха  (являющегося  по 

праву монархом всего мира, как это было доказано во второй книге) непосредственно от Бога, или же она 

зависит от наместника, или служителя Божия, под которым я разумею преемника Петра» (Данте Алигьери. 

Малые  произведения.  Спб. 1996. С. 408), – Данте  доказывает  в  итоге,  что  «светская  власть  монарха  без 

всякого посредства нисходит в него из Источника Власти Вселенской» (Там же. С. 443).

 

269



 Собственно его августинизм точно также отрицался в известном смысле его имперскими идеями.

 

270



 Подробнее см. Хондзинский Павел, свящ. Святитель Филарет Московский: богословский синтез эпохи. М. 

2010.


 

- 61 - 

плодотворным  для  русского  богословия.  Пусть  преосвященный  Феофан,  в  силу 

присущего  ему  дуализма,  не  решился  до  конца  развить  задаваемые  им  самим  посылки, 

предложив  чуть  ли  ни  иезуитски-конформистское  разрешение  вопроса  о  христианской 

любви.  Привитый  им  русской  школе  августинизм,  как  и  на  Западе,  в  конечном  счете 

послужил  оружием  против  антропоцентризма  «объязычевшегося»  общества

271

.  Только 

произошло это немного позднее, и не случайно его характерные черты обнаруживаются в 

богословском  наследии  святителя  Тихона  Задонского

272

.  Не  случайно  вопрос  о  «чистой 



любви»,  поднятый  западными  августинистами  в XVII веке  и  так  значительно 

отозвавшийся  в  богословии  святителя  Димитрия,  стал  в  дальнейшем  сквозной  темой 

русского  богословия,  развитие  которой  можно  проследить  вплоть  до  возникновения 

учения о сострадательной любви митрополита Антония Храповицкого.  

Если  томизм,  для  которого  блаженный  Августин,  был,  безусловно,  также  весьма 

значимым автором, для осмысления традиции воспользовался принципами аристотелевой 

философии,  то  русской  богословской  школе  Нового  времени  были  предложены  ее 

основателем,  преосвященным  Феофаном,  для  той  же  цели  общегуманитарные  методы 

исследования.  Вероятно,  научная  методология  была  им  воспринята  в  частности  от  таких 

протестантских  богословов,  как  Буддей  и  Пфафф,  которые  если  и  не  являлись  ее 

оригинальными  авторами,  то  во  всяком  случае  активно  развивали  ее

273


.  Однако  и  здесь 

нельзя  сказать,  что  подобное  заимствование  было  чисто  внешним,  а  главное,  нельзя 

приравнивать заимствование методологии к заимствованию идей.  

Если в работах указанных протестантских авторов особое значение имел принцип 

историзма,  который,  будучи  одним  из  важнейших  принципов  научного  гуманитарного 

исследования  вообще,  в  то  же  время  в  протестантизме  был  обусловлен  потребностями 

антиримской полемики, позволяя, как думали, выявить возникшие в католицизме по ходу 

истории отклонения от первоначального христианского учения, – то и в русской традиции 

такая  внутренняя  потребность  существовала.  Уже  святитель  Димитрий  Ростовский  в 

своем  «Розыске  о  раскольнической  Брынской  вере»  немалое  место  уделил  анализу 

исторической  изменчивости  обряда,  доказывая,  что  она  не  затрагивает  догматических 

основ  веры.  Но,  конечно,  дело  было  не  только  в  раскольниках,  и  перед  лицом  того  же 

гуманизма, присутствие которого отныне было уже не внешней, но внутренней проблемой 

русского  богословия,  необходимо  было  обосновать  надмирное  самотождество 



исторически изменчивых форм церковной жизни, ибо жизнь Церкви переменилась тогда 

                                                 

271

 У самого преосв. Феофана августинизм получил парадоксальным образом какой-то не свойственный ему 



«государственный» оттенок. Так, согласно ему, хотя мы и не можем сами от себя ничего богоугодного даже 

помыслить  и  заслуживаем  Божьего  гнева,  однако  эта  необходимая  нам  скорбь  о  своем  недостоинстве  «не 

запрещает весьма и телеснаго, но чистаго и безгрешного веселия: например торжества за Богоданную над 

супостаты победу, радования на брацех, на угощениях и прочая. Инако были бы мы отчаянии паче нежели 

вернии, и не яко уповающии на милосердие Божие, но яко отвержении… что есть вере христианской весьма 

противное  и  житию  каинову  подобное» (Христовы  о  блаженствах  проповеди  толкование,  сочиненное 

Феофаном  Прокоповичем  бывшим  архиепископом  Новгородским  и  Великолуцким.  Киев. 1764. Л. 11 – 

л.11об.).  Собственно,  как  явствует  из  толкования V–VII заповедей  в  этом  же  «толковании»  и  любвь 

христианская сводится к исполнению гражданских обязанностей.

 

272



 Подробнее см.: Хондзинский Павел, свящ. Блаженный Августин в русской духовной традиции XVIII века 

// Вестник ПСТГУ № 1. 2011. 

 

273


 См.: Stolzenburg Arnold F. Die Theologie des Io. Franc. Buddeus und des Chr. Matth. Pfaff. Darmstadt, 1979. S. 

413.


 

- 62 - 

во многих существенных своих параметрах, начиная с реформы церковного управления и 

кончая реформой общественного быта.  

Самарин  считал,  что  русская  богословская  школа  оказалась  тогда  на  изрытой 

подкопанной  почве,  куда  «заманили  ее  западные  богословы»,  Гертель  писал,  что 

августинизм феофановой школы обнаружил «типично западную постановку вопроса», но 

нельзя  не  видеть,  что  прежде  Новое  время  нашло  на  русскую  жизнь,  как  сеть  на  лице 

земли, и поставило перед русским богословием свои «типично западные вопросы».  

Но  означало  ли  это,  что  в  Россию  действительно  был  перенесен,  как  считал 

Самарин, «великий  Западный  спор»

274


  двух  односторонних  начал – католицизма  и 

протестантизма?  И  что  «никогда  великий  наш  спор  с  учениями  Западными  не 

представлялся в такой полноте, в таком широком объеме, никогда так определительно не 

были  поставлены  все  вопросы,  никто  не  понял  их  так  глубоко»

275

,  как  Яворский  и 



Прокопович? Сомнительно. Скорее наоборот: спор Яворского и Прокоповича показал, что 

сходные  внешние  обстоятельства  вызывали  сходный  ответ  и  на  Западе  и  на  Востоке. 

Августинизм  Прокоповича  был  ли  достоянием  только  протестантизма?  Уверенность 

Яворского в необходимости патриаршества была ли только соблазном папизма? 

Очевидно, что Самарин сознательно обострил одни и сгладил другие черты в своих 

портретах Яворского и Прокоповича ради красоты гегельянской схемы. Тем проще было 

ему со временем указать на репрезентанта православной идеи.  

Если  в  начале  своей  диссертации  он  противопоставлял  чуждую  духу  Церкви 

богословскую  систему  катехизису,  в  котором  «Церковь  не  доказывает  себя,  а  поучает  и 

предписывает, определяет, во что должно верить и как должен жить каждый ее член»

276



то в конце ее и оказывалось, что ни систему Яворского, ни систему Прокоповича Церковь 



не приняла, но и не осудила, а следовательно «исключила из своей сферы» само «понятие 

о церковной системе»

277

. Но вопрос об авторе катехизиса остался до времени открытым, 



хотя это и не значит, что Юрий Федорович уже тогда не знал на него ответа. По понятным 

причинам  он  дал  его  много  позднее  в  своем  уже  упоминавшемся  предисловии  к 

посмертному изданию богословских сочинений своего старшего друга и учителя, Алексея 

Степановича  Хомякова,  назвав  его  «учителем  Церкви»

278

.  Догадка  подтверждается  тем, 



                                                 

274


 Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. V. С. 452

 

275



 Там же. С. 455–456.

 

276



 Там же. С. 23.

 

277



  «В  сфере  церковного  учения  влияние  католицизма  и  протестантизма  выразилось  двумя  системами, 

взаимно  опровергающимися  в  том,  что  составляет  сущность  системы.  Одна  из  них  заимствована  у 

католиков,  другая  у  протестантов.  Первая  была  односторонним  противодействием  влиянию  реформации; 

вторая  таким  же  односторонним  противодействием  иезуитской  школе.  Церковь  терпит  и  ту  и  другую, 

признавая в них эту отрицательную силу. С двух противоположных сторон они оберегают ее пределы. Но 

ни  той  ни  другой  Церковь  не  возвела  на  степень  своей  системы,  и  ни  той,  ни  другой  не  осудила; 

следовательно  общее  понятие,  лежащее  обеим  в  основании – понятие  о  церковной  системе – Церковь 

исключила из своей сферы, признала себе чуждым. Мы вправе сказать, что православная церковь не имеет 

системы и не должна иметь ее» (Там же. С. 163).

 

278



  «В  былые  времена  тех,  кто  сослуживал  православному  миру  такую  службу,  которую  сослужил  ему 

Хомяков, кому давалось логическим уяснением той или другой стороны церковного учения, одержать для 

Церкви  над  тем  или  иным  заблуждением  решительную  победу,  тех  называли  учителями  Церкви,  Как 

назовут  теперь  Хомякова – мы  не  знаем…  Как?  Хомяков,  живший  в  Москве  на  Собачьей  площадке,  наш 

общий  знакомый,  ходивший  в  зипуне  и  мурмолке;  этот  забавный и  остроумный  собеседник,  над  которым 

мы  так  много  шутили  и  с  которым  так  много  спорили…  о  котором  через  три  дня  после  его  похорон 



- 63 - 

что  знаменитый  хомяковский  трактат  «Церковь  одна»  имеет  подзаголовок,  быть  может, 

памятный не всем: «Опыт катехизического изложения (курсив мой – свящ. П. Х.) учения 

о Церкви».  

Этот неожиданно сложившийся треугольник: Яворский – Прокопович – Хомяков, – 

требует заново отследить возникающие между его вершинами связи, требует понять, как 

за  его  границами  осталась  грандиозная  фигура  святителя  Филарета,  разрешившего  так 

много поставленных XVIII веком вопросов; требует с учетом его конфигурации оценить 

возникающие уже в конце XIX столетия новые парадигмы русской богословской мысли, 

но  все  это  уже  задача  иного  исследования.  Предпринятое  же,  указав  на  его  вершины, 

достигло  того  предела,  на  котором  можно  поставить,  если  не  утвердительную  точку,  то 

открытое будущему многоточие… 

  

 

                                                                                                                                                          



“Московские ведомости”, под бывшею их редакциею, отказались перепечатать несколько строк, писанных в 

Петербурге одним из его друзей; которого еще недавно та же газета, под нынешнею редакциею, огласила 

ересиархом;  этот  отставной  штаб-ротмистр,  Алексей  Степанович  Хомяков – учитель  Церкви?  Он  самый. 

Называя  его  этим  именем,  мы  хорошо  знаем,  что  наши  слова  приняты  будут  одними  за  дерзкий  вызов, 

другими  за  выражение  слепого  пристрастия  ученика  к  учителю;  первые  на  нас  вознегодуют,  вторые  нас 

осмеют. Все это мы наперед знаем но знаем и то, что будущие поколения будут дивиться не тому, что в 1867 

году кто-то решился сказать это печатно и подписать свое имя, а тому, что было такое время, когда на это 

могла  потребоваться  хоть  самая  малая  доля  решимости. (Самарин  Ю.  Ф.  Предисловие. // Хомяков  А.  С. 

Сочинения богословские. С. 34–35). 

 


 

 

Издательство православной 



богословской литературы 

“АКСИОН ЭСТИН” 

(Санкт Петербург) 

 

 

Книги издательства “Аксион эстин” — это православные исследования, удачно со

четающие высокий научно академический уровень и доступную форму изложения. 

Они будут интересны и полезны преподавателям и студентам богословских и гума

нитарных ВУЗов, православных духовных академий и семинарий, всем верующим, 

желающим лучше понять христианское вероучение. 

 

 

Посетите наш сайт в интернете по адресу: 



www.axion.org.ru

 

 

На сайте: 

 

 - подробная информация о новоизданных книгах; 

 - возможность бесплатной загрузки большого количества электронных книг по бо-

гословию, библеистике, патрологии, которые легко читать на компьютере или рас-

печатать на принтере; 

 -  возможность  заказать  книги  для  доставки  по  почте  (в  том  числе  и  электронные 

книги, которые высылаются на компакт-дисках). 

 

 



Ваши вопросы и пожелания направляйте, пожалуйста,  

по электронной почте: 



info@axion.org.ru

Document Outline

  • Митрополит Стефан Яворский и архиеп. Феофан Прокопович
  • Об издательстве "Аксион эстин"



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9




©stom.tilimen.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет