Лекция Серия «история русской церкви»



Pdf көрінісі
бет4/9
Дата02.04.2019
өлшемі1.02 Mb.
түріЛекция
1   2   3   4   5   6   7   8   9

приложением  письма  от  папы,  будто  бы  Феофану  адресованного.  В  связи  с  ним  и 

возникло  так  называемое  «решиловское  дело»,  названное  так  по  имени  его  главного 

фигуранта,  иеромонаха  из  раскольников,  Иосифа  Решилова,  которого  преосвященный 

Феофилакт одно время приблизил в себе, а Прокопович заподозрил в сочинении пасквиля. 

Круг  привлекаемых  к  делу  лиц  постепенно  все  расширялся,  и  по  мере  этого  сжималось 

кольцо  вокруг  преосвященного  Феофилакта.  Допросы  чинились  с  пристрастием – с 

пытками. Феофан сам в них не участвовал, но протоколы допросов внимательно изучал, 

сопоставлял,  давал  подробные  указания  не  только  о  чем,  но  и  как  допрашивать 

подозреваемых: «Пришед  к  Решилову  тотчас,  ни  мало  не  медля  допрашивать.  Всем 

вопрошающим  наблюдать  на  глаза  его  и  на  все  лицо  его:  не  явится  ли  на  нем  каковое 

изменение,  и  для  того  поставить  его  лицом  к  окошкам…  как  измену  на  лице  его 

усмотренную, так и все речи его записывать»

78

.  Дело  шло уже об  «укоризненных  словах 



на  высочайших  особ  говоренных».  Добрались  и  до  Феофилакта:  сперва  его  просто 

допрашивали,  потом  потребовали  присягою  подтвердить  свою  невиновность,  однако 

затем  снова  стали  допрашивать,  в 1738 году  лишили  архиерейства  «за  важные  вины»  и 

передали  дело  в  Тайную  канцелярию,  где  он  был  пытан  и  осужден  на  лишение 

архиерейского сана и ссылку. Анна Леопольдовна освободила его и вернула архиерейство, 

но свое оправдание он пережил всего на полгода, скончавшись в мае 1741. Его гонитель 

Феофан умер раньше. По словам Чистовича, «между приближенными Феофилакта ходила 

молва,  будто  духовник  Феофанов  советовал  ему  перед  смертью  помириться  с 

Феофилактом, но Феофан отвечал с неистовым гневом: «о дух проклятый Лопатинский»

79



Подлинно или нет это предание, – надо признать, что Феофан сильно изменился с 

возрастом.  Презирая  в  молодости  пышность  архиерейского  чина,  в  поздние  годы  он 

держал  себя  «князем  церкви»

80

.  Прося  некогда  своих  киевских  собратьев  помолиться  о 



нем, «да служение мое Иерусалиму будет угодно святым»

81

, все немалые дарования свои 



употребил на дела сыска: «Феофан – великий ум, государственный муж, первенствующий 

член  Синода,  превратился  в  агента  Преображенской  канцелярии,  являясь,  смотря  по 

времени  и  обстоятельствам,  то  доносчиком,  то  подсудимым,  но  всегда  необходимым  ее 

членом»


82

.  


Правда, и в поздние годы, он любил бывать в обществе людей ученых, о которых 

приговаривал,  что uti boni vini non est quarenda region, sic nec boni viri religio еt patria

83



Таких он приглашал к себе на «своего рода аттические вечера, с которых всякий выносил 



что-нибудь  умное»,  и  в  кругу  их  «был  гениально  остроумен,  так  что  собеседники  с 

жадностию ловили и старались запомнить его изречения, апологии, притчи»

84

.  


                                                 

78

 Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время. С. 481. Примечание 1.



 

79

 Там же. С. 493.



 

80

 «Собранием драгоценных камней он мог соперничать с богатейшими вельможами. В церковном служении 



он являлся каким-то князем церковным: митра его внизу опушена была горностаем, вверху украшена была 

маленькими коронами и звездами» (Кржижановский Е. Феофан Прокопович и Варлаам Ванатович. // ТКДА 

1861. №3. С. 313).

 

81



 Феофан (Прокопович), арпхиеп. Письма. // ТКДА. 1865. №1. С. 158.

 

82



 Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время. С. 202

 

83



  «Как у доброго вина не спрашивают откуда оно, так у доброго человека – каковы его вера и отечество» – 

лат.

 

84



 Там же. С. 626

 


- 18 - 

Так  он  отдыхал  от  дел.  Но  дела  проходили  не  только  по  Синоду,  а  и  по  Тайной 

канцелярии, и это накладывало отпечаток на все. «Феофан был человек жуткий». Остается 

вопрос: когда и как он стал таким? Быть может, в этом тоже был виноват Рим. 

 



Самарин  сопоставлял  богословское  учение  митрополита  Стефана  и  архиепископа 



Феофана  по  двум  важнейшим,  как  он  считал,  и  наиболее  показательным  пунктам:  по 

вопросам о Предании и Оправдании

Из  трудов  митрополита  Стефана  главный  источник  здесь,  безусловно, «Камень 

веры» – труд всей его жизни. Известно, что он не был издан при жизни автора, и сделать 

это  удалось  преосвященному  Феофилакту  Лопатинскому  только  в 1730 году  в  Киеве. 

Считается, что «Камень веры» был написан в связи с делом Тверитинова и закончен уже к 

1714  году 

85

.  Однако  по  многим  мелким  деталям  текста  видно,  что  он  скорее  адресован 



был именно западным учителям, чем местному «вольнодумцу»

86

: «Вемы, яко и вы вместо 



еретиков  имате  Новата,  Савеллиа,  Самосатена,  Ария…»

87

 – обращается,  например, 



митрополит  Стефан  к  своим  «противницам»,  однако,  трудно  в  самом  деле  заподозрить 

Тверитинова  в  основательном  знании  древних  ересей  и  вряд  ли  на  допросах  с 

пристрастием  его  испытывали  в  этом  отношении  следователи.  Более  того,  изучавший 

следственное  дело  Тверитинова  в  подлиннике  Терновский  пишет,  что  «основной  и 

существенный догмат протестантства об оправдании одною верою во Христа независимо 

от добрых дел не был, как видно из следственного дела, проповедуем Тверитиновым и его 

последователями»

88

.  Между  тем  вопрос  о  оправдании  именно  в  такой  постановке 



занимает существенное место в «Камне веры».  

Объяснение этому факту может быть двоякое.  

Первое  сводится  к  тому,  что  ученый  полемист  Стефан  вел  в  своей  книге  ученую 

полемику с учеными «противницами» по известному ученому плану, вовсе не соотносясь 

с их реальным присутствием в жизни. Вообще, он, кажется, был при всей своей учености 

(а  может  быть  именно  благодаря  ей)  не  очень  удачным  полемистом.  Еще  до  истории  с 

Тверитиновым он был приглашен для ведения публичного диспута в присутствии Царя и 

святителя  Димитрия  Ростовского,  бывшего  тогда  на  Москве,  с  известным  Талицким, 

который,  ссылаясь  на  святых  отцов,  доказывал,  что  Петр  есть  антихрист.  Спор  длился 

безуспешно  для  Стефана  до  тех  пор,  пока  в  него  не  вмешался  сам  Петр,  который 

Талицкого  «кратко  Христовыми  словесы  победил  и  в  раскаяние  привел»

89

.  Известие  о 



победительной силе петровых слов, конечно, может быть подвергнуто сомнению. Однако 

характерно,  что  уже  после  этого  «вместо  прямой  полемики  с  Талицким  м.  Стефан, 

руководствуясь  сочинением  испанского  богослова  Мальвенды  об  антихристе,  изложил 

                                                 

85

 Терновский Ф. Московские еретики в царствование Петра I // Православное обозрение, 1863. № 10. С. 314.



 

86

  «Мы  очень  бы  ошиблись,  если  бы  стали  считать  Тверитинова  пропагандистом  собственно  лютеранства. 



От лютеранства он заимствовал главным образом неуважение к церковному авторитету и дух критицизма и 

отрицания,  но  это  отрицание  раскрылось  в  нем  применительно  к  условиям  русской  церковной  жизни,  так 

что учение Тверитинова более похоже на учение старых русских вольнодумцев Бакшина и Косого, чем на 

учение западных реформаторов» (Там же).

 

87

 Стефан (Яворский), митр. Камень веры. Киев. 1730. С. 708.



 

88

 Терновский Ф. Московские еретики в царствование Петра I // Православное обозрение. 1863. № 10. С. 322.



 

89

 Терновский Ф. Митрополит Стефан Яворский // Труды Киевской духовной академии. 1864. № 3. С. 259.



 

- 19 - 

положительные  признаки  пришествия  антихристова»

90

.  Можно  думать,  что  таким  же 



образом он поступил и здесь.  

Второе  объяснение  исходит  из  сопоставления  двух  уже  известных  нам  фактов: 

наличия  в  «Камне  веры»  специальной  главы  с  критикой  учения  об  оправдании  верою 

(чему  Тверитинов,  собственно,  не  учил)  и  чтения  митрополитом  Стефаном  рукописи 

богословских  лекций  Прокоповича,  где  большинство  замечаний,  по  свидетельству 

Терновского,  сделано  именно  на  «Трактат  о  состоянии  человека  поврежденного»,  тесно 

связанный,  как  будет  ясно  из  дальнейшего,  с  указанной  темой

91

.  Отсюда  напрашивается 



вывод,  что  адресатом  полемики  митрополита  Стефана  был  не  столько  Тверитинов, 

сколько  преосвященный  Феофан.  Этот  вывод,  правда,  усложняет  вопрос  о  датировке 

«Камня веры». Мы не знаем, когда Яворский читал лекции своего оппонента, но в то же 

время  ничто  не  мешает  предположить,  что  «Камень»  дописывался  и  совершенствовался 

митрополитом  до  конца  его  дней.  Быть  может,  не  надеясь,  на  возможность  обличить 

Феофана при жизни, митрополит хотел оставить свой труд, как завещание потомкам. В то 

же время позволительно предположить тогда, что «Камень веры» начал составляться или 

был  задуман  еще  до  истории  с  Тверитиновым,  так  как Феофилакт  Лопатинский  обратил 

внимание  на  «неправомыслие»  Феофана  по  тому  же  вопросу  еще  раньше – в  связи  с 

написанием  последним  в 1712 году

92

  «Книжицы,  в  ней  же  о  распре…» – и,  конечно, 



Стефан  был  в  курсе  событий.  Вопрос  остается  открытым  до  того  момента,  как  будут 

обнаружены  и  изучены  рукописи  митрополита  Стефана,  что  могло  бы  позволить 

восстановить процесс работы святителя над трудом всей его жизни.  

Но вернемся к вопросу о Предании, который Самарин полагал одним из основных 

пунктов расхождения между Яворским и Прокоповичем. Этот вопрос в рассматриваемом 

контексте 

сводится, 

собственно, 

к 

проблеме 



источника 

авторитетного 

и 

непогрешительного вероучительного суждения, и на первый взгляд здесь, действительно, 



обнаруживает себя чисто западный спор – спор католиков и протестантов – перенесенный 

на русскую почву. Однако нельзя не признать, что проблема имела и глубокие внутренние 

корни.  

Крестившись,  Русь  приняла  из  рук  Византии  высокоразвитую  христианскую 

традицию,  которая  транслировалась  на  Русь  двумя  тесно  взаимосвязанными  способами: 

через богослужение и через книги. Таким образом, служебная иерархия и «божественные 

книги»  были  естественными  источниками  авторитета  и  непогрешительных  суждений  в 

древней  Руси,  с  тем  уточнением,  что  иерархия  замыкалась  на  Константинопольский 

престол,  посвящавший  для  Руси  митрополитов,  а  к  числу  «божественных»  книг 

относилось  не  только  Писание,  но  и  весь  корпус  святоотеческих,  агиографических, 

канонических и т. п. сочинений, существовавших в едином и практически единовременно 

возникшем 

поле 

церковнославянского 



языка. 

Иными 


словами, 

авторитет 

«божественности»  принадлежал  не  тем  или  иным  текстам,  но  корпусу  христианской 

литературы в целом. Вместе с тем, признав себя работником «едина-надесят часа», Русь 

признала  вместе  с  тем  и  безусловный  авторитет  греческих  учителей.  Греческая  Церковь 

была тогда для Руси церковью учащей

                                                 

90

 Там же. С. 260.



 

91

 См. выше.



 

92

 Первый донос на Тверитинова митрополит Стефан получает только в апреле 1713 года



 

- 20 - 

Уже в послемонгольское время митрополит Киприан, болгарин по происхождению, 

но  для  Москвы – прежде  всего  представитель  Константинополя,  заменил  студитский 

богослужебный  устав  на  иерусалимский,  не  вызвав  тем  никакого  смущения  у  паствы. 

Историки по сей день недоумевают, почему в XIV веке так легко удалось сделать то, что 

вызвало  такие  трагические  последствия  в XVII, но  ответ,  быть  может,  и  сводится  к 

существенной разности представлений о непогрешительности греческой иерархии в том и 

другом  столетии,  ибо  ситуация  меняется  в XV веке,  и  поворотным  пунктом  на  оси 

становится 1453 год – год  падения  Константинополя.  Русь  не  только  ощущает  себя 

отныне  единственным  православным  царством,  но  и  единственной  хранительницей 

православия, ибо вера у греков «пошатнулась», чему прямым свидетельством явились для 

русского  человека  Ферраро-Флорентийский  собор  и  последний  присланный  греками 

митрополит Исидор, оказавшийся прямым униатом.  

Так отпал или уж во всяком случае преуменьшился в своем значении один из двух 

источников вероучительного авторитета: греческая иерахия и – шире – греческая Церковь, 

отныне, строго говоря, сама нуждавшаяся в том, чтобы пройти испытание на православие. 

Но по-прежнему присутствовало и, судя по всему, только утверждалось представление о 

том,  что  всякое  правое  суждение  содержится  в  зафиксированном  книжном  и  уставном 

(обрядово-богослужебном)  Предании  Церкви

93

. XVII век  вскрыл  непрочность  этого, 



казалось бы, уже незыблимого положения. Если в древней Руси источник авторитетного 

церковного суждения был двояк: иерархия и книжное предание, если в XV веке сомнение 

коснулось  греческой  иерархии,  но  не  иерархии  вообще, – то  в  результате  событий, 

приведших  к  расколу  выяснилось,  что  ни  один  из  этих  источников  не  является 

абсолютным.  Иерархия  выступила  за  пересмотр  старых  книг – пересмотр  поставил  под 

сомнение авторитетность иерархии. 

В  этом  смысле  весьма  показательной  явилась  позиция  Сильвестра  Медведева, 

ученика  Симеона  Полоцкого,  в  споре  о  времени  пресуществления  Святых  Даров. 

Защищая, как ему представлялось, «старину» и истину, Медведев резко выступал против 

безусловного  учительного  авторитета  иерархии: «И  аще  бы  тако  было,  то  всяк 

православный  помысли,  почто  убо  бяше  подобало  людем  Бога  боятися  и  не  грешити, – 

вопрошал он, – аще бы той всю власть свою вязания и решения даде архиереем и они по 

своему хотению, егоже хощут, аще и грешника, того своим разрешением в небо пущают, а 

егоже хощут, аще и праведника, и они своим связанием в ад водворяют… И аще бы им 

тако от Христа попустися, то бы из них всякий архиерей был законодавец, и кто бы како 

восхотел и той бы тако по своей воли и постановлял. И елико бы было архиереев, толико 

бы было и законоположников, последовательно и вер»

94

.  



Но  был  и  еще  один  фактор  определенным  образом  сказавшийся  на  учении  об 

источниках  авторитета – Уния.  Именно  она  выдвинула  на  первый  план  вопросы  об 

исхождении  Святого  Духа  и  примате  папы.  Как  уже  замечалось,  дополнение  к  символу 

веры и поминание папы на литургии были такими же очевидными для всех, а потому и 

неизбежными  поводами  к  полемике  в  Киеве  (как  поклоны  при  установительных  словах 

                                                 

93

 Тем большая нагрузка падала в связи с этим на «божественные книги», и, вероятно, не случайно, именно 



теперь поднимается вопрос о «книжной справе», необходимой для окончательного закрепления их текста.

 

94



 Медведев Сильвестр. Известие истинное православным и показание светлое о новоправлении книжном и 

о прочем. М., 1886. С. 27.

 


- 21 - 

Спасителя  в  Москве).  Что  до  первого,  то  трактат  Адама  Зерникава  «Об  исхождении 

Святого  Духа»  подвел  своего  рода  черту  под  всей  предшествующей  полемикой  по 

вопросу о filioque, и позднейшие авторы, как правило, только ссылались на Зерникава или 

прямо  переписывали  его.  Что  до  второго,  то  читаемые  в  Киево-Могилянской  академии 

лекции  обязательным  образом  включали  в  себя  опровержение  римо-католических 

воззрений на примат папы. Но именно отрицание безусловного авторитета одного иерарха 

в  Церкви  делало уязвимой  и  простую  отсылку  к  авторитету  земной  иерархии in corpore, 

для  чего  требовалось  найти  теперь  свои  собственные  экклесиологические  обоснования. 

При  этом  надо  помнить,  что  экклесиология,  как  область  богословия,  в  классический 

святоотеческий  период  оставалась  практически  не  развитой,  ибо  не  востребованной,  и 

даже  не 1054 год,  а  скорее  только 1453 пробудил  к  ней  насущный  интерес.  Отсюда 

следует, что готовых решений для этой задачи не было. 

Митрополит  Стефан  определяет  предание  как  «учение  некое,  в  священных 

писаниях, рекше в Библиах неписаное, но от единаго другому явленное, и последователне 

содержимое.  Бывает  же  сицево  учение  и  писано:  обаче  не  в  Библиах,  сиречь,  не  в 

священных писаниих, разве в книгах отец святых, пастырей и учителми церкве святыя»

95



Предания  могут  быть  Божественные,  берущие  начало  от  самого  Христа

96

,  апостольские 



(«яже  от  апостол  Духом  Святым  наставляемых  уставишася»

97

)  и  церковные, «искони  от 



пастырей и учителей, многажды же и от самаго народа начало приемшии, и общим всех 

соизволением  силу  закона  имущии»

98

.  Если  церковные  предания,  очевидно,  относятся  к 



области  обряда  и  традиции,  то  как  митрополит  Стефан  определяет  различие  между 

«божественными» и «апостольскими» преданиями понятно не совсем. Во всяком случае, в 

правилах,  которыми  он  предлагает  руководствоваться  для  определения  апостольского 

предания,  с  одной  стороны  говорится,  что  оно  возникает  тогда,  когда  «вся  соборная 

церковь, содержит нечто аки догматы веры, еже в священных писаниях не обретается. Сие 

веждь быти апостольское предание»

99

, а с другой – «Егда вся соборная церковь содержит 



и хранит нечто, еже никтоже уставити возможе, токмо Бог»

100


.  

Как бы то ни было, согласно митрополиту Стефану существует двоякий источник 

догматического  учения  Церкви:  Писание  и  Предание: «сугубы  суть  догматы:  иныя  убо 

предает  писание,  яже  объимаются  в  богословных  книгах  святаго  писания;  иныя  же  суть 

догматы, преданыя из уст от апостолов, и сия толковашася от Синодов, и святых отцев, и 

в двоих сих вера есть основана»

101

. Это утверждение подкрепляется ссылкой на известное 



место из сочинения «О церковной иерархии» «Дионисия священного»: «Существо бо по 

нам  Иерархии  есть  Богопреданная  словеса.  Честнейшая  же  словеса  сия  глаголем,  елика 

Божественных  наших  священносовершателей,  во  святописанных  нам,  и  богословных 

даровашася  книгах,  и  елика  убо  к  священных  мужей  невещественнейшему  учению,  и 

                                                 

95

Стефан (Яворский), митр. Камень веры. С. 673.

 

96

  «яже  имут  начало  от  самаго  Христа,  апостолы  своя  тайно  наученшаго…» (Стефан  (Яворский),  митр. 



Камень веры. С. 673).

 

97



 Там же. С. 674. 

 

98



 Там же. С. 674.

 

99



 Там же. С. 675.

 

100



 Там же. С. 675.

 

101



 Там же. С. 683.

 


- 22 - 

близостию  некако  убо  небесныя  Иерархии  из  ума  во  ум,  чрез  слово  телесное  убо, 

невещественше же обаче, писания кроме, наставницы наши научишася».  

 Место это очень важно, потому что толкование митрополита Стефана встречает по 

меньшей  мере  два  серьезных  возражения.  Первое  из  них  исходит  от  самого  автора 

Ареопагитик,  ибо  мысль  его  не  кончается  там,  где  прерывает  ее  святитель  Стефан,  но 

полностью (в русском переводе) звучит так: «Ибо сущностью нашей иерархии являются 

богопреданые  Речения.  Наиболее  же  почитаемыми  Речениями  мы  называем  те,  которые 

были дарованы нам от наших бого-духновенных священносовершителей в святописанных 

богословских сочинениях, а также и те, которые нашим наставникам были переданы теми 

же  священными  мужами  при  более  невещественном  руководстве,  близком  некоторым 

образом  небесной  иерархии,  из  ума  в  ум  посредством  слова – материального,  конечно, 

однако  и  невещественного – минуя  Писание.  Для  общего  же  священнодействия  это 

передано  богодухновенными  иерархами  не  в  неприкровенных  мыслях,  но  священных 

символах  [Схолия  прп.  Максима:  Смотри,  что – посредством  слова  и  что  таинственное 

было  передано  посредством  неписаного  слова. «Передано»  надо  понимать  в 

общепринятом смысле. «В священных» же «символах» он сказал, имея в виду следующее 

далее  изложение  таинств,  каковые  и  удостаивают  возвышающего  созерцания.]»

102



Предание  здесь  почитается,  очевидно,  не  источником  для  «незаписанных»  в  Писании 



догматов, но источником литургической жизни Церкви.  

Другое  свидетельство  и  также  не  в  пользу  мнения  митрополита  Стефана  дает 

Второе правило Седьмого Вселенского Собора, также ссылающееся на Ареопагита: «Сего 

ради  определяем:  всякому  имеющему  возведену  быти  на  епископский  степень, 

непременно  знати  псалтирь,  да  тако  и  весь  свой  клир  вразумляет  поучатися  из  оныя. 

Такожде тщательно испытовати его митрополиту, имеет ли усердие с размышлением, и не 

мимоходом,  читати  священные  правила,  и  святое  Евангелие,  и  книгу  божественного 

апостола,  и  все  божественное  писание…  Ибо  сущность  иерархии  нашея  составляют 

богопреданныя  словеса,  то  есть,  истинное  ведение  божественных  писаний,  якоже  изрек 

великий Дионисий»

103

.  


Таким образом, и соборное определение, и учение автора Ареопагитик говорят об 

едином источнике догматического учения Церкви: «божественных Писаниях». Впрочем, и 

сам Яворский в другом месте склоняется к тому же мнению. Заявив в начале, что помимо 




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет