Книга первая издательство «Искусство XXI век», 2004 российская академия наук



Pdf көрінісі
Дата02.04.2019
өлшемі167.97 Kb.
#101522

ФИЛОСОФЫ ДВАДЦАТОГО ВЕКА 

КНИГА ПЕРВАЯ 

 

 

© Издательство «Искусство XXI век», 2004 



РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК 

Институт философии 

 

 

Г.М. Тавризян 

ГАБРИЭЛЬ МАРСЕЛЬ 

 

Габриэль Оноре Марсель (1889-1973) – философ, драматург, литературный и музыкальный 

критик – вошел в историю философской мысли XX века как один из ведущих представителей 

экзистенциализма, глава его так называемой христианской ветви. Многие идеи и ключевые 

понятия, 

ставшие 

неотъемлемым 

теоретическим 

достоянием 

современного 

экзистенциализма, 

были 

впервые 


сформулированы 

Г.Марселем 

в 

известном 



«Метафизическом дневнике», начатом накануне Первой мировой войны

1

. При этом рассмотре-



ние творчества самого Марселя требует постоянного выхода за рамки этого направления. Не 

только  потому, что философ  всегда  противился  попыткам  закрепить,  догматизировать  его 

идеи под знаком того или иного «изма». С конца 40-х годов  он  полностью  отвергает  свою 

принадлежность  данной  школе.  Важнейшей  причиной  этого  стало  безраздельное 

отождествление экзистенциализма послевоенным поколением французской интеллигенции 

(мало  знакомой  с  ним  как  духовным  течением,  имеющим  глубокие  корни  в  прошлом,  а 

также  богатую  историю  между  двумя  мировыми  войнами  в  Германии  и  в  самой  Франции) 

исключительно 

с 

атеистическим 



учением 

Ж.-П.Сартра, 

часто 

поверхностно 



интерпретировавшимся  широкой  публикой  в  качестве  модного  нигилизма,  остроумного 

эпатажа,  вызова,  брошенного  «буржуазному  сознанию», – и  в  таком  виде  далеко  распро-

странившим  свое  влияние

2

.  Политическая  ангажированность  Сартра  и  его  сторонников 



Марселю также оставалась чуждой

3



Известно,  что  ни  К.Ясперс,  ни  М.Хайдеггер  не  соглашались  с  закреплением  за  их 

философией термина «экзистенциализм» – в отличие от Сартра, ставшего как бы знаменос-

цем политизированного направления. Но каковы бы ни были мотивы каждого из них, при 

всех  существенных  различиях  этих  выдающихся  мыслителей  нашей  эпохи – истории  не 

переписать:  все  они,  Г.Марсель  и  К.Ясперс,  М.Хайдеггер  и  Ж.-П.Сартр,  вошли  в  летопись 

философии XX века  как  те,  кто – если  восстановить  первоначальное  значение  действи-

тельно размытого слишком широким употреблением, сохранившего скорее символическое 

звучание термина – развил и придал небывалую глубину философии экзистенции. 

Из упомянутых выше современных мыслителей, в духовном окружении которых Марсель 

всегда,  по  его  собственному  выражению,  ощущал  себя,  в  первую  очередь  следует  назвать 

Ясперса;  на  позднем  этапе  творчества  это  в  гораздо  большей  степени  Хайдеггер. 

Доминирование  в  философии  Марселя  темы  интерсубъективности  и  диалога  делало  очень 

близкими  ему  по  духу  учение  М.Бубера  (с  которым  он  познакомился  лишь  в 50-е  гг.)  и 

персоналистское  направление  УХокинга  и  Э.Мунье;  глубокие  размышления  над 

«инкарнированностью»  человека,  проблема  души  и  тела  связывали  его  с  Ш.Пеги;  в 20-30-е 

годы определенное влияние оказала на него и «философия духа» ЛЛавеля и Р. Ле Сенна. 

Вклад Марселя в философскую антропологию XX века самобытен, и создается впечатление, 

невзирая на близость его многим современным тенденциям, что на этом пути философ был 

одинок. 

В  целом,  хотя  это  может  показаться  парадоксальным  после  того,  что  сказано  в  начале 

очерка, Марсель, судя по всему, наиболее «экзистенциальный» из всех философов экзистен-


ции.  К  этому  его  подводил  и  жизненный  путь,  и  круг  мучивших  его  метафизических 

вопросов. 

Марсель  родился  в  семье  видного  французского  дипломата,  человека  эрудиции 

исключительной даже для своей эпохи и среды. Анри Марсель, член Государственного сове-

та  Франции,  в 1890-е  годы  полномочный  представитель  Французской  республики  в 

Швеции, в 1899 году получил назначение на должность директора Художественных музеев 

Франции.  Габриэль,  полюбивший  северный  край,  всей  душой  ощущавший  его  суровую 

красоту  и  простор,  болезненно  переживал  необходимость  отъезда  из  Скандинавии.  Еще 

раньше,  в  четырехлетнем  возрасте,  он  потерял  мать.  Это  потрясение  оставило  глубокий 

след  в  его  жизни:  проблемы  небытия  и  бессмертия,  трагизм  смерти  ближнего, 

«метафизика  надежды»  впоследствии  становятся  важнейшими  темами  его  творчества. 

Сестра  матери,  взявшая  на  себя  воспитание  Габриэля,  стала  женой  Анри  Марселя:  чувство 

долга по отношению к мальчику заставило людей очень несхожих соединить свои судьбы. 

Габриэль  оставался  единственным  ребенком  в  семье.  Как  неоднократно  признавался 

Марсель,  в  этом  душевном  одиночестве  рождалась  не  оставлявшая  его  всю  жизнь 

потребность в драматургическом творчестве, нашедшая с годами свое воплощение: он мыс-

ленно вел страстные нескончаемые диалоги с воображаемым братом или сестрой. Позже 

из этой неудовлетворенной жажды общения выкристаллизовались идеи, понятия, которые 

он убежденно обосновывал всю жизнь: открытость Я, готовность к диалогу; другой – не как 

оппозиция,  а  как  врожденная  интенция  Я,  поддерживаемая  онтологической  структурой 

личности, в итоге – как смысл бытия экзистенции; проблема смерти, переживаемая не как 

неотвратимость собственного небытия, но как трагедия ухода из жизни дорогого существа, 

– таинство, быть может, заключающее в себе надежду. 

В  дальнейшем  драматургия  неизменно  оставалась  в  глазах  Марселя  наиболее  точным 

инструментом  прояснения  сложного  сплетения  человеческих  отношений – благодаря 

диалогу,  прямой  речи.  Во  всем,  что  касалось  межличностного  общения,  Марсель  отдавал 

предпочтение  искусству.  Поэтому  несколько  слов  о  Марселе-драматурге  могут  служить 

одновременно кратким введением в его философию

4

. Не случайно сам он утверждал в беседе с 



П.Рикёром: «...моя  философия  является  экзистенциальной  в  той  самой  мере,  в  какой  она 

является театром, драматургической тканью»

5



Всякая  теория,  считает  Марсель,  особенно  в  нашу  эпоху,  в  связи  со  сциентификацией 



философии, отдалением ее от человека, «угрожает интерсубъективности»; между тем стихия 

драматургии дает возможность логике поступков и чувств развиваться свободно, позволяет 

истине  рождаться  в  непосредственном  соприкосновении  с  мыслями,  опытом,  страданиями 

других. Впрочем, философским сочинениям Марселя, как и его пьесам, присуща разговорная 

манера, диалог с читателем, анализ обыденных ситуаций («я – философ события», – говорит 

о себе Марсель), обилие примеров из повседневности,  выполняющих  здесь,  по  замечанию 

самого  философа,  функции  «персонажей  в  театре».  Человеческая  драма  живет  по 

собственным законам. Марсель-драматург стремится к тому, что имел в виду Шарль дю Бос в 

своем высказывании о романах Л.Толстого: «Так говорила бы сама жизнь, если бы она могла 

говорить»

6



Поэтому не должна вызывать удивления та настойчивость, с которой Марсель утверждал, 



что  драматургия  играет  ведущую  роль  в  его  творчестве:  автономия  персонажа  в  драме 

стимулирует  философскую  мысль.  Действительно,  в  драме  Марсель  мог  последовательно  и 

беспрепятственно развивать важнейшие установки экзистенциализма. Здесь каждый персонаж 

– субъект, ибо говорит от своего лица (в противовес упоминанию о нем в научном контексте 

в  третьем  лице,  что,  согласно  экзистенциальному  тезису,  неизбежно  отчуждает, 

«объективирует» живого, конкретного человека): субъект, настаивает Марсель, «может быть 

полноценно  мыслим  лишь  там,  где  ему  предоставлено  слово».  Театральная  специфика 

позволяет  наметить  и  другое – то,  что  сейчас  не  в  силах  теоретически  обосновать 

философия:  театр  способен  инсценировать мир, проектировать ситуации, где каждый мо-

жет обрести свое место, где каждый может быть понят. 

Важнейшим  преимуществом  драматургии,  сценической  жизни для Марселя является то, 

что  здесь  можно  отбросить  неприемлемую  для  него  в  традиционной  философии  везде-

сущесть  мыслящего  субъекта,  свойственное  идеализму  видение  из  «центра».  Последнее  для 

него  несостоятельно  во  всех  планах:  гносеологическом,  экзистенциальном,  моральном. 


Подобное  суждение  выглядит  непогрешимым  в  своей  «объективной»  обоснованности; 

переходя затем в план практический, в  план  человеческих отношений, оно становится как 

бы  безапелляционным  заключением,  вынесением  морального  приговора.  Марсель 

подчеркивает  задачи  своего  театра: «...и  главное – осуждение  судьи».  Христианское  «не 

судите» остается для него непревзойденной моральной истиной. 

Из  событий  жизни  Марселя,  столь  очевидно  преломившихся  в  его  творчестве, 

безусловно  надо  выделить  одно  из  важнейших:  в 1929 году,  в  возрасте 40 лет,  Марсель 

принимает  католичество.  Вероисповедный  вопрос  здесь  заслуживает  особого  внимания, 

поскольку  вся  деятельность  философа  проникнута  глубоким,  страстным  религиозным 

чувством;  и  все  же  путь  Марселя-католика  отнюдь  не  прост.  Отец  философа  отличался 

скептицизмом в отношении веры; семья матери была протестантской. Протестантской была 

и  среда,  в  которой  протекала  жизнь  Марселя  после  его  вступления  в  брак;  взаимная 

привязанность Марселя и его жены, Жаклин Бёгнер

7

, упрочила его тесные духовные связи с 



новой  родней,  в  том  числе  с  известным  протестантским  теологом  Марком  Бёгнером 

(впоследствии  членом  Французской  академии).  И  тем  не  менее,  когда  перед  Марселем 

встал вопрос о приобщении к церкви (решающую роль здесь сыграло известное письмо к нему 

Ф.Мориака: «Отчего Вы не с нами?..»), он остановил свой выбор на католицизме как наиболее 

полном  выражении  христианства,  ценя  в  нем  универсалистские  тенденции  и  терпимость. 

Однако  в  его  учении  об  экзистенции  сохранились  и  черты,  созвучные  протестантизму: 

ригоризм нравственных требований, предъявляемых личностью к себе, поиск Бога в душе, 

отказ от рационалистических традиций доказательства бытия Бога. Марсель всегда был далек 

от  католической  ортодоксии,  резко  отрицательно  относился  к  схоластической  метафизике 

неотомизма, будучи последовательным выразителем августинианской линии в христианстве. 

По его собственному признанию, большое влияние на него оказали и греческие отцы церкви, в 

частности,  Григорий  Нисский.  Для  Марселя  конфессиональные  разграничения  в  вере  не 

имели никакого значения

8

. Более того, можно говорить о том, что с течением времени его 



религиозное 

мировосприятие 

словно 

насыщается 



духовной 

атмосферой, 

предшествовавшей  возникновению  христианства  или  современной  его  становлению 

(предхристианской, или «перихристианской», по словам Поля Рикёра). 

Важно  отметить,  что  определяющие  черты  религиозной  философии  Марселя:  Бог  как 

направление человеческой интенциональности, как ответ на призыв и как источник света, в 

котором  совершается  обращение,  душевное  преображение  человека, – не  переводят  его 

философию  на  почву  интуитивизма  и  иррационализма.  Марселю  присущи  рационалисти-

ческая  манера  рассуждений,  строго  логический  подход  к  анализу  субъективного  опыта  и 

переживаний

9

, диалектическое развитие диалога с читателем, который для философа всегда 



является  живым  собеседником.  Эти  установки,  равно  как  отсутствие  догматизма, 

незаданность  результатов  дискуссии,  делают  понятным,  почему  после  «экзистенциалист-

ского  периода»  Марсель  предпочитает  для  своей  философии  предложенный  ему  термин 

«неосократизм», или «христианский сократизм»

10



Наряду  с  методом  эвристического  диалога  основанием  здесь  может  служить  и  пиетет 



Марселя по отношению к великим греческим мыслителям, к их идеалу мудрости, приоритет 

нравственного,  и  особенно – важнейшее  для  его  собственного  учения  утверждение 

этических предпосылок познания. 

Итак,  Марсель  стремится  выйти  в  мир  античной  философии,  обрести  почву,  питавшую 

философию Платона

11

. Платон для него всегда – непревзойденная вершина философии. В 50-



е годы отчетливо обнаруживается близость Марселя Хайдеггеру: их объединяет тяготение к 

античным  образам,  к  поэтическому  космосу.  Основной  целью  философских  размышлений 

Марселя  становится,  по-хайдеггеровски, «охранение  бытия» (Wahrnis des Seins), однако  в 

центре бытия он по-прежнему помещает человека с его телесной, чувственной организацией. 

Постановка  вопроса  о  космосе  для  него,  в  отличие  от  Хайдеггера,  не  означает 

трансцендирования, «снятия»  сферы  нравственного.  Если  для  Хайдеггера  священно  само 

бытие  и  онтологическая  миссия  человека  быть  «пастырем  бытия»,  то  для  Марселя 

сакральность  бытия  в  мире  выражена  именно  в  человеке,  и  опасность,  зреющая  для  бытия  в 

нашу эпоху, связана прежде всего с обесценением человеческой жизни. 

В 40-е  годы  марселевскому  ощущению  бытия  поразительно  созвучны  символические 

образы  «орфических  стихов»  Р.М.Рильке

12

, «Золотых  строф»  Ж.  де  Нерваля  (что  дает  повод 



некоторым  католическим  авторам  упрекать  его  в  пантеизме).  В  «орфическом  космосе» 

Марселя одухотворение природы означает благоговение перед жизнью, живым, сострадание 

живому. Между тем его беспокоит, что христианство, делая акцент на отречении от мира и 

аскетизме,  на  сверхъестественном,  лишь  нагнетает  чувство  обесценения,  опустошенности 

мира, способствуя и без того стремительно осуществляющейся десакрализации мира людей

13



Как  бы  то  ни  было,  центральной  темой  творчества  Марселя  неизменно  оставалась 

экзистенция,  человеческая  участь,  судьба  индивида  в  мире.  И  прежде  чем  остановиться  на 

этом  подробнее,  необходимо  учесть  еще  одно  решающее  обстоятельство  в  биографии 

Марселя, опыт, наложивший печать на всю  его  жизнь:  это  служба  в  годы  Первой  мировой 

войны в Обществе Красного Креста. В его обязанности входило выяснять судьбы пропавших 

без вести, отвечать на бесчисленные запросы близких; на нем лежала трудная миссия извещать 

об  утратах,  встречаться  с  родственниками  погибших,  находить  слова  утешения.  На  полях 

мировой войны оказались развенчанными унаследованные от оптимистического XIX века об-

раз западной цивилизации, идея «исторического прогресса». Здесь будущий философ воочию 

столкнулся с тем, что «субъект, делающий историю», – это прежде всего человек, живущий 

однажды, чье чувственное существование глубоко уязвимо, открыто для боли и страдания; его 

поступками  движет  не  стремление  приблизить  некие  идеальные  цели  истории,  а 

непосредственное чувство протеста или горя, тревоги за близких ему людей. 

По существу, вся первая часть «Метафизического дневника» (начатого в 1914 году) – это 

«выдавливание  из  себя  по  капле»  идеалиста,  воспитанного  на  схоластических  универ-

ситетских  доктринах,  которые  в  течение  многих  десятилетий  прививались  слушателям 

философии в Сорбонне

14

. В 1927 году в журнале «Revue de Metaphysique et de Morale» выходит 



статья  Марселя  под  названием,  свидетельствовавшим  о  коренном  повороте  в  его 

интеллектуальной биографии и одновременно – о новом, значительном явлении в духовной 

жизни  Франции: «Экзистенция  и  объективность». (Год  спустя  она  была  перепечатана  как 

приложение  ко  второй  части  «Метафизического  дневника»,  явившись  его  логическим  за-

вершением.)  Андре  Мальро  и  Шарль  дю  Бос  были  в  числе  первых,  кто  оценил  значение 

«Метафизического дневника» для современной философии. 

В  годы  формирования  после  Первой  мировой  войны  философия  экзистенции  заявила  о 

себе необычайно резко и драматично – как мироощущение, родившееся в результате краха 

столетиями  складывавшегося  в  западной  цивилизации  образа  мира  и  человека

15

.  Доминанта 



марселевской  философии  этого  периода – характерный  для  экзистенциалистской  мысли 

тезис  о  незащищенности, «обнаженности»,  неповторимости  человеческого  бытия.  Понять 

позицию  Марселя  помогает  его  прекрасная  характеристика  специфики  экзистенциальной 

философии Ясперса и Хайдеггера, данная им в 40-е годы. Их философию он оценивает как 

глубоко новаторскую. «...Подчеркивание роли пограничных ситуаций, – пишет Марсель, – 

мне  лично  кажется  одним  из  самых  замечательных  моментов  философии  Хайдеггера  и 

Ясперса, в противоположность идеализму, пытающемуся их элиминировать, как бы растворяя 

в сиропе чистых абстракций. Расплата за подобное подслащивание – полная потеря связи с 

жизнью,  с  трагической  человеческой  реальностью,  бросающаяся  в  глаза  неспособность  не 

только дать точный ответ на вполне определенные вопросы, которые нас вынуждает ставить 

экзистенция, чья сущность – в буквальном смысле слова драматическое бытие, но даже постичь 

их...»


16

. Против идеалистической гносеологии восстало сознание, внезапно ощутившее себя 

– здесь уместнее всего привести слова Клоделя, чьи образы были Марселю особенно близки 

в начале 20-х годов, – «как крик боли перед лицом вещей, ставших неузнаваемыми». 

В  сущностном  противоречии  с  бытием  индивида  находятся,  по  Марселю,  также 

манипулятивная практика общественных отношений в современную эпоху и питающая ее за-

падноевропейская  научная  картина  мира,  параметры  которой  задает  классическая 

гносеология

17

.  Неудивительно,  что  новый  взгляд  на  вещи,  предпосылки  нового  контакта  со-



знания  с  миром  формулировались  Марселем  преимущественно  как  вызов.  Если  в 

дальнейшем для него экзистенция – это модус бытия и мыслится она в связи с бытием, то 

здесь  она  выступает  в  совершенно  ином  контексте,  прежде  всего – как  антипод 

объективности. 

В 20-30-е годы одну из важнейших задач познания Марсель видит в том, чтобы вернуть 

«исконное  значение»  таким  непосредственным  формам  нашего  контакта  с  миром,  как 

ощущение, восприятие. Их он называет ключевыми вопросами для философии (таковыми они 



оставались  для  него  всегда).  В  классической  гносеологии,  отмечает  он,  показания  наших 

органов  чувств  стали  несамостоятельными  моментами  в  анонимном  процессе  познания. 

Чувственно,  реально  переживаемая  связь  индивида  с  предметом  созерцания  или  эмоций 

выпала  из  поля  зрения  рационалистической  европейской науки: последняя расчленила эту 

связь,  исказив  ее,  заменив  антагонизмом  субъект-объектных  отношений.  В 

действительности же ощущение – это не некое «сообщение», посылаемое субъекту, а способ 

его  бытия  вместе  с  вещами,  утверждает  Марсель,  формулируя  вопрос  так,  как  это  позже 

сделает  М.Мерло-  Понти.  Система  «объектов»  отнюдь  не  открывает  нам  «бытие-в-себе»,  а 

скорее  маскирует,  заслоняет  его;  в  этом  отношении,  по  мнению  Марселя,  велика  заслуга 

Канта  перед  европейской  философией,  поскольку  он  признал  наличие  пропасти  между 

объектом  и  бытием-в-себе.  Может  показаться,  в  соответствии  с  идеалистической  теорией 

познания, что взаимоотношения субъекта и объекта имеют двусторонний характер; однако в 

действительности  объект  не  обладает  непосредственной  силой  воздействия  на  субъект; 

объект – это то, о чем говорят в третьем лице, то, к чему я безучастен и что безучастно ко мне. 

В отличие от классического идеализма, экзистенциализм постоянно подчеркивает реальное 

сопротивление мира субъекту, сознанию. Особенно блестящие примеры этого мы находим у 

Сартра


18

.  Между  тем  традиционный  гносеологический  субъект,  утверждает  Марсель, 

совершенствуя  свою  систему  вопросов  и  ответов,  сам  себе  как  бы  «поставляет»  объект: 

вклад самой реальности как бы сведен к нулю

19



Так, согласно экзистенциализму, человеческая жизнь должна рассматриваться не в духе 



поверхностного  фрагментарного  психологизма,  ей  необходимо  обрести  свой  истинный, 

онтологический  вес.  Анализ,  интроспекция  вовсе  не  «обнаруживают»  для  нас  сознание, 

которое  они  сделали  своим  предметом.  Осознание  сознания – это  единство,  неразложимое 

целое: в него нельзя ввести двойственность, искусственный антагонизм субъекта и объекта; 

оно ни при каких условиях не может сделать себя «объектом» для самого себя. 

Экзистенциализм  приложил  немало  усилий  к  тому,  чтобы  выявить  связь  теоретико-

познавательных  форм  отношения  к  миру,  присущих  той  или  иной  эпохе,  с  практикой 

общества.  Так,  в  постановке  Марселем  вопроса  о  неотчуждаемости  духовно-чувственной 

организации  индивида  в  действительности  находит  выражение  проблема  первостепенной 

важности,  а  именно,  отношение  общественного  человека  к  себе,  его  самовосприятие, 

интерпретация  им  «показаний»  органов  чувств  как  отражение  того,  насколько  общество 

способно  видеть  в  нем  конкретного,  чувственного  индивида.  Важнейшая  идея  здесь: 

человека ничего не стоит превратить в собственных глазах в «объект», в «вещь среди других 

вещей», 


если 

им 


утрачено 

чувство 


причастности 

миру, 


неразрывности 

и 

«необъективируемости» этой связи (когда, вопреки утверждению науки, на его месте не может 



быть  помыслен  «кто  угодно»)

20

.  Не  случайно  Марсель  выдвигает  на  первый  план  проблему 



отношения  субъекта  к  собственному  телу

21

  как  к  вещи, «инструменту»,  или  как  к  живому 

источнику  восприятия,  единственной  в  своем  роде  возможности  интуитивного 

синтезирования  представлений  о  мире.  Это – важнейший  в  его  философии  мотив 

инкарнации,  воплощения,  интерпретируемых  отнюдь  не  в  теологическом  плане:  именно 

тело вводит нас в реальное окружение, объединяет с миром, тело – «экзистенциальная опора 

всего сущего». (Марсель резко выступает против теории психофизического параллелизма; от-

сюда – его  критика  картезианского «sum»: экзистенция  не  может  быть  следствием, 

«логическим выводом» из чего бы то ни было.) 

Согласно  Марселю,  в  сегодняшних  условиях  обезличенной  технобюрократической 

цивилизации поистине ключевую роль играет наше отношение к собственному телу: только 

неотчуждаемость  этого  отношения  и  дает  нам  возможность  быть  экзистенцией.  Во  всех 

иных  случаях  мы  делаем  свое  тело  вещью – в  той  же  мере  и  тем  же  способом,  каким 

общество  делает  вещью  нас. «В  этих  условиях, – писал  Марсель  в 1940 году, – я  не  могу 

уделять  своему  телу внимания  иного  типа,  отличного  от  того,  какое  я  уделяю  тем  инстру-

ментам, которые общество дает мне в руки и которые я обязуюсь перед ним поддерживать в 

таком состоянии, чтобы их эффективность была как можно выше»

22



Через  все  творчество  Марселя  проходит  это  разграничение  двух  понятий  как 

несовместимых:  тела  с  его  психофизиологической  жизнью  «в  глазах  других»,  находящегося 

всецело  «вовне»,  в  сфере  социального  контроля  и  регулирования  (включая  науку, 

современную  систему  здравоохранения  и  медицинского  контроля,  государственно-



полицейскую  систему  идентификации  личности  и  прочие  бюрократические  институты 

современного  государства

23

),  и  тела,  как  оно  воспринимается  самим  человеком, – не 



абстрактно  и  не  потребительски,  а  чувственно  и  целомудренно.  Это  не  «вещь»,  полностью 

выявившая  себя,  доступная  наблюдению  и  регистрации,  а  тонкая  завязь  еще  не 

раскрывшихся возможностей, еще не обнаруживших себя душевных сил... 

Совершенно очевидно, что тема эта, в том звучании, какое она обрела в творчестве Марселя, 

выходит далеко за рамки гносеологической проблематики. Более того, напрашивается вывод, 

что  основной  моделью  «объекта»  в  философии  Марселя  (как  ни  в  одной  другой  ветви 

экзистенциализма)  является  именно  тело  в  том  обезличенном, «дезинкарниро-ванном» 

аспекте, к которому оно сведено в повседневности технизированного, бюрократизированного 

государства

24



Уже  в  начале  своей  деятельности  Марсель  принципиально  отказался  от  выстраивания 

философской  системы:  его  работы  чаще  всего  имеют  форму  дневниковых  записей  либо 

адресованы  собеседнику  непосредственно – в  лекции,  беседе,  интервью.  Это  опыт 

размышлений, 

постоянно 

возобновляющийся, 

выверяемый, 

варьируемый – и 

недоговоренный,  не  «закрытый»,  без  готовых  решений.  Некоторые  из  основных  категорий 

его философии вошли во французский философский словарь: recueillement, reflection seconde, 

«воплощение»;  другие  получили  широкое  хождение  в  философской  литературе,  как, 

например, антитезы «проблема – таинство», «быть» и «иметь». 

Внимание Марселя всегда сосредоточено на тех формах отношения к миру, опыт которых 

для человека как живого субъекта совершенно отличен от сферы «проблемного». Именно 

этими  формами  полна  жизнь,  подобное  постижение  реальности,  в  отличие  от  научной 

абстракции,  коренится  в  самих  условиях  человеческого  существования.  Это  опыт 

поглощающих  чувств,  состояний – верность,  самоотверженность;  опыт  онтологически 

чрезвычайно значимых событий – рождение ребенка, любовь, смерть близкого человека; по-

добное переживание реальности Марсель определяет как таинство, под которым, однако, не 

подразумевается ничего сверхчувственного. «Таинство» выступает как антитеза «проблеме». 

«Проблема, – подчеркивает Марсель, – это нечто, с чем я встречаюсь, что в некотором роде 

помещается  передо  мной...  таинство  же  это  то,  во  что  я  вовлечен  сам  и  что,  следовательно, 

мыслимо  лишь  в  плане,  в  котором  различение  «внешнего»  и  «внутреннего»  теряет  всякий 

смысл»


25

.  И,  как  всегда,  убедительность  марселевской  мысли  придает  пример  из  области 

искусства. Так, утверждает он, в процессе творчества невозможно определить, то ли художник 

живет в искусстве, то ли искусство обрело в нем жизнь. 

Знание,  будучи  обращено  на  человека,  на  индивида,  должно  иметь  принципиально 

отличный  от  науки  характер:  оно  должно  быть  понимающим,  сберегающим  целостную 

реальность того, на что устремлено. Поскольку это познание направлено на человеческое 

существование,  элемент  нравственного  является  важнейшим  его  фактором.  Стоит 

обратиться  к  «несущим  конструкциям»  такого  познания – их  роль  Марсель  постоянно 

подчеркивает  и  эксплицирует.  Это recueillement – предварительный  акт  внутренней 

сосредоточенности,  мобилизации  всех  душевных  ресурсов  индивида,  достигаемой  прежде 

всего  путем  освобождения  от  субъективной  предвзятости,  посредством  трезвой 

самооценки

26

,  освобождения  от  эгоизма  и  себялюбия.  Это  переход  от  первого, 



поверхностного взгляда на вещи ко второму уровню, к рефлексии второй ступени (reflection 

seconde):  она  является,  по  сути, «восстанавливающей,  возвратом,  восполнением»  того,  что 

было расчленено, редуцировано, упрощено в первичном акте познания. 

Значительное  место  в  трудах  Марселя  отводится  понятиям  опыт,  сознание, 



трансценденция. В каком-то смысле его философию можно было бы определить как «опыт 

против  опыта»;  так,  тонкий  анализ  сферы  опыта  подводит  философа  к  выводу  о 

несостоятельности его понимания в традиционном эмпиризме – как «блока», отделенного от 

субъекта,  блока,  который  может  быть  изолированным  предметом  рассмотрения. (В  этом 

смысле  в  философии XIX века,  пишет  Марсель,  происходило  парадоксальное  смыкание 

философии  сенсуалистического  происхождения  с  радикально  от  нее  отличным 

идеализмом.) Чрезвычайно важная роль отводится Марселем рефлексии: ее первоначально 

даже трудно  предположить  в  этой  экзистенциалистски  обращенной  против рационализма 

философии, да и вообще – в условиях значительного влияния философии жизни. Между тем 

эта  роль  рефлексии  связана  здесь,  с  одной  стороны,  с  отказом  от  идеи  «опыта»  как 



пассивной  регистрации  впечатлений,  а  с  другой – от  концепции  жизни  как  чистой 

спонтанности,  концепции,  при  которой  рефлексия  выглядит  сторонней  либо  враждебной 

жизни. (В  последнем  случае,  отмечает  Марсель,  жизнь  сводится  до  некоторой  степени  к 

своему  животному  проявлению,  и  тогда  вообще  трудно  понять,  каким  чудом  рефлексия 

может быть «привита» жизни). Философ утверждает: чем больше мы постигаем опыт в его 

комплексности, в том, что есть в нем активного, диалектического, чем полнее он как опыт, тем 

более  он  представляет  собой  рефлексию.  Рефлексия  причастна  самой  жизни,  она  есть, 

собственно,  форма  существования;  если  взглянуть  глубже,  рефлексия – это  способ,  каким 

жизнь переходит от одного уровня к другому

27



С  традицией  редуцированного  подхода  к  опыту  связано,  согласно  Марселю,  и 

представление  о  трансцендентности;  это  прежде  всего  трансцендентность  по  отношению  к 

опыту, как некая потребность выйти за пределы опыта. Между тем, утверждает Марсель, за 

пределами опыта вообще ничего нельзя помыслить; напротив, трансцендентное переживает-

ся именно в опыте, потребность в трансцендентности рождается главным образом из чувства 

внутренней 

неудовлетворенности 

субъекта. 

Мы 

должны 


попытаться 

понять 


трансценденцию,  поместив  ее  в  перспективу  непосредственно  проживаемой  жизни,  а  не  в 

разреженный эфир чистой мысли

28

. В этом смысле трансцендентное имманентно опыту. 



Марсель, безусловно, аналитик душевного опыта индивида. Критикуя «чистых философов, 

неспособных  снизойти  до  рассмотрения  повседневного  человеческого  опыта»,  он  называет 

свое учение «конкретной философией», себя же – философом события (de Fevenement, и даже 

– de l'aventure

29

).  Причем  этот  опыт  рассматривается  не  в  свете  некой  экзистенциальной 



типологии,  не  как  выражение  общих  условий  человеческого  существования:  Марсель 

призывает  подходить  ко  всякой  ситуации  как  к  уникальной,  отказываясь  от  формализма  в 

этике, отбрасывая возможность всеобщих принципов и императивов. 

В  какой  мере  в  онтологии  Марселя  идет  речь  о  бытии  как  таковом – сказать  трудно.  В 

одной  из  важнейших  своих  работ  «Онтологическое  таинство  и  конкретное  приближение  к 

нему» философ эксплицирует основные  посылки своей онтологии, но «сфокусировано» все 

это,  по  сути,  на  внутреннем  мире  индивида  как  типичного  представителя  современного 

общества – на внутреннем мире мелкого функционера, например, служащего метро, восемь 

часов в день выполняющего монотонную, бессмысленную работу; иными словами, вопрос о 

бытии  вырастает  на  почве  социальной  и  психологической  неудовлетворенности,  тревоги... 

Марсель с неослабевающим интересом следил за исследованиями выдающихся социологов 

труда – Ж.Фридмана,  П.Навиля;  он  был  глубоко  озабочен  проблемой  опустошенности 

человеческой  жизни  в  условиях  автоматизированного,  обезличенного  способа 

существования постиндустриального общества. 

Так  же  трудно  проследить,  где  в  учении  Марселя  проходит  граница  между  верой  и 

философией. Не случайно Рикёр в «Беседах» задает ему вопрос: как согласуется столь частое 

его  обращение  к  христианской  благодати (grace) с  сократическим  методом  анализа? 

Думается, на этот вопрос нет ответа. Творчество Марселя проникнуто страстной верой, но его 

не  интересуют  вопросы  теологии,  конфессионального  вероучения;  речь  идет  о  самом 

обыкновенном человеке. Более того, как свидетельствует Ж.Боэссе, участник марселевских 

«пятниц»,  опубликовавший  многое  из  его  наследия,  в  преклонные  годы  Марсель  охотно 

признавал себя философом вне конфессии

30

. Во что верил Марсель? Прежде всего в Бога в 



душе, в сакральность человеческой экзистенции, всего живого. 

В 50-е  годы  в  свет  выходят  работы  Марселя  «Люди  против  человеческого», «Закат 

мудрости», «Человек, ставший проблемой». Об этом периоде деятельности философа можно 

сказать, что он не только внимателен к внутреннему миру человека, но и глубоко трагически 

проницателен  в  том,  что  касается  некоторых  глобальных  тенденций  современности. (К 

сожалению, и сегодня мы вновь имеем все основания убедиться в усилении этих тенденций.) 

Так, в работах этих лет значительное место занимает тема «человека из барака» (I'homme de 

la baraque): речь идет о социальном явлении, чей масштаб вызывал у философа беспредельную 

тревогу,  о  явлении,  принявшем  массовый,  повсеместный  характер, – об  эмигрантах, 

беженцах,  переселенцах.  Это  люди,  о  которых  экзистенциалисты  могли  бы  сказать,  что  у 

них отнят жизненный мир. «Человек из барака» – это человек, лишившийся всего, чем он 

жил:  личных  привязанностей,  повседневного  окружения,  вещей,  предметов,  бывших 

неотъемлемой  частью  его  жизни,  привычного  пейзажа.  Правда,  общество,  пишет  Марсель, 


пытается  как-то  компенсировать  ему  эту  утрату,  но  оно  не  в  силах  предложить  индивиду 

ничего, кроме абстракций, общих понятий: «пособие», «социальное обеспечение», «аграрная 

реформа»

31

... 



После  окончания  Второй  мировой  войны  Марсель,  чье  имя  обрело  известность  в 

философских кругах далеко за пределами Франции, много ездит, выступает с лекциями. Он 

посещает США и страны Восточной Европы, Японию и Ближний Восток, Северную Африку 

и Латинскую Америку. Один из наиболее примечательных курсов лекций был прочитан им в 

Абердине в Шотландии (Gifford Lectures) в 1949 и 1950 годах (опубликован в двух книгах «Le 

Mystere de l'Etre»). Во  Франции  Марсель  очень  редко  выступал  с  чтением  лекций  (острое 

неприятие  всей  системы  преподавания  философии  в  университетах  и  коллежах  Франции 

осталось в нем на всю жизнь), предпочитая творчество, общение с теми, кого он особенно 

почитал среди современных философов, путешествия, встречи с людьми, а также занимаясь в 

течение долгих лет, наряду с драматургией, литературной и музыкальной критикой (с 1945 г. 

он вел театральную рубрику в газете «Nouvelles litteraires»). 

Не  создав  школы,  не  примкнув  ни  к  какому  направлению,  не  имея,  наконец,  широкой 

аудитории (в отличие, например, от Сартра), Марсель в то же время продолжил давнюю, истин-

но французскую «авторскую» традицию размышления в философии. Об этом напоминает нам 

ЭЖильсон,  выдающийся  французский  томист,  в  сборнике  «Христианский  экзистенци-

ализм:  Габриэль  Марсель»: «В  философии,  как,  впрочем,  и  во  всем,  устойчиво  лишь 

подлинное.  Габриэля  Марселя  всегда  будут  читать – как  Паскаля,  Монтеня,  Мэн  де 

Бирана»


32



 



ПРИМЕЧАНИЯ 

1

Marcel G. Journal Metaphysique. Paris, Gallimard, 1921. Среди  основных  работ  Г.Марселя: 

Position et approches concretes du mystere ontologique. Paris, Desclee de Brouwer, 1933; Etre 

et avoir. Paris, Aubier, 1935; Du refus ä l'invocation. Paris, Gallimard, 1940 (название 

последующих изданий – Essai de philosophic concrete); Le Mystere de l'etre. I, II. Paris, Aubier, 

1951; Homo viator. Une metaphysique de l'esperance. Paris, 1944, 1963; Les Hommes contre 

l'humain. Paris, La Colombe, 1951; L'Homme problematique. Paris, Aubier, 1955; Presence et 

Immortalite. Paris, Flammarion, 1959,1968; Pour une sagesse tragique et son au-delä. Paris, 1968, 

и др. 

2

Однако  было  бы  неверно  думать,  что  поиск  Сартра,  опыт  его  экзистенциальной 



феноменологии  не  находили  у  Марселя  глубокого  отклика:  он  неизменно  отдавал  дань 

тонкому  психологическому  дару  Сартра.  В  свою  очередь  на  философию  Сартра  оказала 

значительное  влияние  проблематика  «ситуации», «отчужденного  тела», «обладания», 

развивавшаяся  Марселем, – что  нашло  свое  отражение  в  известных  пассажах  трактата 

«Бытие и ничто» (1943). Позже, в период полного разрыва с Сартром, выступая с резкой 

критикой  в  его  адрес,  Марсель  продолжал  находить  многие  его  анализы  «велико-

лепными», «изумительными». 

3

Совсем иного рода эволюцию претерпело отношение Марселя к бывшему соратнику Сартра 



Альберу Камю, все больше тяготевшему к классическому европейскому гуманизму. «С по-

явлением «Бунтующего человека» мое уважение к личности Камю только возросло; весть 

о его смерти потрясла меня, – пишет Марсель в 1963 г. – Иное дело Сартр: я склоняюсь к 

мысли,  что  он  сам  отрекся  почти  от  всего,  что  первоначально  снискало  ему  наше 

восхищение, по крайней мере уважение» (Marcel G. Homo viator. Paris, 1963, p. 19).  

4

Наиболее  известные  пьесы  Г.Марселя: «Сердце  других» (1921), «Божий  человек» (1925), 



«Квартет фа-диез» (1925), «Расколотый мир» (1933), «Жадные сердца» (1949) и др. Многие 

пьесы Г.Марселя шли на сценах европейских театров. (На русском языке см.: Марсель Г. 

Пьесы. М., 2002). 

5

См.:  Поль  Рикёр – Габриэль  Марсель.  Беседы. – В  кн.:  Марсель  Г.  Трагическая  мудрость 



философии.  Избранные  работы.  М., 1995, с. 160. П.Рикёр,  участник  семинаров  Г.Марселя, 

значительный период своего творчества связывает с влиянием его идей, прежде всего в том, 

что  касается  проблем  интерсубъективности.  Очень  много  сделал  для  пропаганды  взглядов 

Марселя.  

6

Дю  Бос (Du Bos), Шарль (1882-1939) – известный  писатель-переводчик,  литературный 



критик,  с  которым  Марсель  был  связан  многолетней  дружбой.  Тонкий  знаток  и 

почитатель  русской  литературы.  Популяризировал  произведения  И.С.  Тургенева,  А.П. 

Чехова. 


7

Глубокой трагедией для философа стала преждевременная смерть жены в 1948 г. 

8

Этим  объясняется,  в  частности,  широкое  распространение  учения  Марселя  не  столько  в 



самой  Франции,  сколько  наряду  со  странами  Европы  в  таких  отличных  друг  от  друга 

культурных  регионах,  как  США  и  Япония,  страны  Латинской  Америки  и  Ближнего 

Востока. 

9

Это дало основание Рикёру указать на близость философского метода Марселя аналитике 



современной философии. Он остановился на этом вопросе на международной конферен-

ции  в  Сорбонне. (Rencontre autour de l'oeuvre de Gabriel Marcel a l'occasion du 20-eme 

anniversaire de sa mort), 3-4 decembre 1993, Paris). 

10

Этот  термин  был  предложен  известным  французским  теологом,  исследователем 



творчества  Марселя  Ксавье  Тильетом.  См.:  Tilliette X. Gabriel Marcel ou le socratisme 

chretien. Philosophes contemporains. Paris, Desclee de Brouwer, 1962. 

11

См.: Marcel G Pour une sagesse tragique et son au-dela. Paris, 1968. 



12

Marcel G. Rilke, temoin du spirituel. – Homo viator. Paris, 1944. 

13

Ibid., p. 340. 



14

Исключение,  разумеется,  составлял  Бергсон:  впечатление,  производимое его  лекциями, 

подрывавшими  основы  догматизма,  было  непередаваемо.  И  все  же  философия  Марселя 

сформировалась  не  под  непосредственным  влиянием  Бергсона,  хотя  без  нее  она  вряд  ли 

была  бы  возможна.  Конкретное  влияние  на  мировоззрение  Марселя  в  большой  степени 

оказали  Ф.Брэдли,  Дж.Ройс;  очень  велика  роль  персонализма  Хо-кинга.  Сам 

«Метафизический  дневник»  был  посвящен  Бергсону  и  Хокингу.  Из  французских 

мыслителей наибольшую роль играли писатели – М.Пруст, П.Клодель и другие. 

15

«Европейская  цивилизация  умерла 1 августа 1914 года, – писал  Г.Марсель  в  своих 



мемуарах. – Наша  блистательная  литература  в  период  между  двумя  войнами – это  лишь 

сияние,  разлившееся  на  равнинах  после  захода  солнца»  (Marcel G. En chemin, vers quel 

eveil? Paris, Gallimard, 1971, p. 135). 

16

Marcel G Du refus ä l'invocation. Paris, 1940, p. 301. 

17

В  докладе  «Онтологическое  таинство  и  конкретное  приближение  к  нему» (1933) 



Г.Марсель, характеризуя ситуацию обездоленного, дезориентированного человека, говорит 

–  как  позже  Т.Адорно  и  М.Хоркхаймер,  а  также  другие  представители  Франкфуртской 

школы, усматривавшие прямую связь между абстрактным характером знания и развитием 

общества, – о  «жестоком  идеологическом  обмане»,  который  «все  более  и  более 

бесчеловечный  порядок  и  такая  же  философия  (сперва  воздействовавшая  на  его 

формирование,  затем  ставшая  рабским  слепком  с  него)  равно  постарались  укоренить  в 

беззащитных умах». (ГМарсель. Трагическая мудрость философии, с. 75). 

18

Так,  в  очерке  о  понятии  интенциональности  у  Э.Гуссерля  Сартр  пишет: «Мир  не 



ассимилируется  сознанием,  не  может  быть  «усвоен»  им.  Чуждый,  непроницаемый,  он 

отталкивает от себя мысль, также не имеющую субстанции, обреченную вечно рваться за 

собственные пределы...» (Sartre J.-P. Une idee fondamentale de la phenomenologie de Husserl: 

Intentionnalite. In.: Sartre J.-P. Situations I, Paris, 1947, p. 31). Об  экзистенциалистском 

субъекте можно сказать, что он всецело – устремленность в мир, отношение к миру, а не 

отражающее  (по  Сартру, «переваривающее»)  сознание  его.  Критику  «отражающего» 

сознания, сознания-зеркала, см. и в более поздних лекциях Марселя (Le Mystere de l'Etre, 

1951). 


19

Ср.: М.Мерло-Понти: Для того чтобы в мире видеть или воспринимать объекты, чувствам 

нужно «измерение отсутствия», та ирреальность, «благодаря которой субъект может созна-

вать  себя  в  качестве  субъекта,  а  объект – существовать  для  него».  Мерло-Понти  М. 

Феноменология восприятия. М., 1999, с. 305. 

20

Ответ,  даваемый  здесь  наукой,  ложен,  пишет  Марсель,  ибо  он  касается  не  меня;  вместо 



моего видения мира он вводит зрительную функцию объективно контролируемого тела – 

тела «в глазах других», которое я не воспринимаю как свое. 

21

Это  особо  подчеркивал  Рикёр  в 1968 г.:  Сегодня, «когда  французская  философия  словно 



загипнотизирована проблемами языка, ...Вы открыли путь философии собственного тела» 

(Марсель Г. Трагическая мудрость философии, с. 152). 

22

Marcel G. Du refus ä l'invocation. Paris, 1940, p. 127. 

23

И  здесь  он  в  определенном  отношении  предваряет  позднейшие  исследования,  в 



частности,  проблемы  стратегии  управления  индивидами  и  некоторые  другие, 

разрабатывавшиеся М. Фуко. 

24

Именно манипулятивные тенденции в отношении индивида позволяют Марселю подвести 



общую черту под исторически, казалось бы, абсолютно разнородными явлениями, что он и 

делает в одной из последних своих работ. В чуть брезжущем свете нового (орфического) 

мироощущения, пишет он, «рассеются, как предутренний кошмар, призраки истории – ин-

квизиторы и технократы». (Marcel G. Pour une sagesse tragique et son au-delä. Paris, 1968, p. 

309). 

25

Marcel G. Position et approches concretes du mistere ontologique, p. 57, 59. 



26

«Никогда  не  достаточно  быть  абсолютно  правым» – одно  из  наиболее  глубоких  положений 

моральной  философии  Марселя, требующей отказаться от чувства собственной «праведности» и 

отнести к себе, взять на себя общее несовершенство, общие человеческие коллизии и драмы; только 

из этого могут родиться подлинное сочувствие другим, взаимопонимание, человечность. 

27

И обращение, пишет Марсель в книге «Таинство бытия», касаясь столь важной для него темы, оно 



тоже – вид рефлексии: у Неклюдова в «Воскресении» и даже у Раскольникова. 

28

Marcel G. Le Mystere de l'Etre I. Pans, 1951, p. 42. 

29

Evenement (франц.) – происшествие,  событие,  случай;  в  слове aventure (франц.), «событие», 



преобладает момент неизведанности, риска. 

30

Bouessee l. – «Cite». Pans, 1986, decembre, №14, p. 4. 

31

Marcel G L'Homme problematique. Paris, 1955, p. 11 -24. 

32

Gilson E. Un exemple. – In.: Existentialisme Chretien: Gabriel Marcel. Paris, 1947, Plon, p. 2.



 

Каталог: data -> 2010
2010 -> Программа дисциплины «Психология межличностного диалога»
2010 -> Перспективы использования метода биологической обратной связи в нейротерапии хронических заболеваний
2010 -> «В сущности, интересует нас в жизни только одно: наше психическое содержание» «В сущности, интересует нас в жизни только одно: наше психическое
2010 -> Программа дисциплины "Банковский менеджмент" для направления
2010 -> Общая психология Ощущения и восприятие


Достарыңызбен бөлісу:




©stom.tilimen.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет