Книга академика А. В. Петровского «Психология и время»


 "Психолог-космополит" № 1



Pdf көрінісі
бет4/35
Дата26.10.2018
өлшемі5.01 Kb.
#95171
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

4. "Психолог-космополит" № 1
Я не принадлежу к числу людей, близко знавших Сергея Леонидовича 
Рубинштейна, друживших и работавших рядом с ним. И сейчас, признаюсь, плохо 
представляю, с кем он был в дружеских отношениях. Издалека, а я чаще всего 
видел его только издалека, в президиумах совещаний, на трибуне, в комнате 
сектора психологии в здании Института философии Сергей Леонидович казался 
мне отстраненным, холодно корректным, не способным на какие-либо проявления 
ярких эмоций Вероятнее всего, я ошибался, но это впечатление усугублялось 
ощущением огромной дистанции, отделявшей его от всех остальных, очевидным 
превосходством его интеллекта и эрудиции, значительностью его имени и трудов
Впервые я увидел его только в 1947 или в 1948 году во время печально 
известного обсуждения второго издания его книги "Основы общей психологии" Эта 
монография для моего поколения психологов тогда, да и многие годы после этого, 
была своего рода "библией" советской психологической науки, книгой "номер 
один".
Обсуждение книги происходило в конференц-зале Института философии, на 
втором этаже Я сидел где-то на заднем ряду, Сергея Леонидовича в лицо не знал, 
и кто-то помог мне найти его взглядом среди большого числа сидевших в 
президиуме. Впрочем, лица его так и не разглядел, пока он не вышел на трибуну. 
До этого же видел только огромный лоб да изредка посверкивающие очки, когда 
он слегка приподнимал голову, отрывая глаза от своих записок.
То, что говорили выступавшие, меня, аспиранта 1-го курса, приводило в 
смущение и удручало книгу безжалостно, одни грубо, другие академически 
пристойно, разносили и уничтожали.
Надо понять состояние молодого неофита, едва начавшего разбираться в 
психологии (мне было 24 года), при котором ниспровергают кумира. Однако было 
бы неправдой, если бы я сейчас стал доказывать, что тогда я это понимал как 
происходящую на моих глазах несправедливую расправу над ученым.
Во-первых, это было время, когда с наукой и учеными обходились круто — 
слова "псевдоученый", "лженаучные теории", "безродный космополит в науке" — 
были обычными в обиходе тех лет. Чуть позднее ярлык "космополитизм" успели 
навесить в нескольких "теоретических" статьях в "Учительской газете" не только 
на С.Л. Рубинштейна, но и на Б.М. Теплова, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурию.
Во-вторых, откровенно говоря, я не мог тогда отличить, где кончался 
объективный анализ недостатков книги, а где начинались напраслина и 
демагогия. Мне недоставало опыта и знаний, к тому же, как и другие молодые 
психологи, я находился тогда под гипнозом многих догматических схем, 
порожденных влиянием стереотипов марксизма-ленинизма. Теперь, через 50 лет, 
легко понять, где были "злаки", а где "плевелы", тогда же отделить одно от другого 
было очень трудно. Да и вся история науки в те времена виделась либо в белом, 
либо в черном цвете, без полутонов Я помню, как один выдающийся психолог в 
1953 году писал, например, о теории фрустрации Диссеренса как о не только 
"реакционной", но даже "людоедской". Такая уж зубодробительная фразеология 
была тогда в ходу, и к ней нередко прибегали. Поэтому общей резкости оценок на 
этом совещании удивляться не приходилось, хотя и радоваться не было причины, 
тем более нам, молодым.
Одна из гневных филиппик мне особенно запомнилась. Некий оратор, 
оказывается, подсчитал, сколько раз С.Л. Рубинштейном упоминаются фамилии 
иностранных психологов и сколько — отечественных, и, найдя пропорцию 

неудовлетворительной, обвинил автора в низкопоклонстве перед Западом. Вывод 
этот по тем временам был убийственным и, что называется, чреватым...
Когда шел после этого совещания домой, а жил я неподалеку, то позволил себе 
рассуждения для тех времен крамольные: все-таки наша психология — это часть 
мировой науки, а никак не наоборот. Удивительно ли, что во всех других странах 
во все времена психологов было больше, чем у нас? Тем более я знал, что имена 
Л.С. Выготского, П.П. Блонского и многих других советских психологов как бывших 
представителей "лженауки педологии" старались, по возможности, упоминать 
реже (но С.Л. Рубинштейн все-таки не обошел их в своей книге). Только через 
много-много лет после этого памятного совещания я обратил внимание, что С.Л. 
Рубинштейн дал в монографии 14 ссылок на Ленина и всего шесть — на Сталина, 
а в первом ее издании, 1940 года, соответственно — 25 и три. Не провел ли кто-то 
тогда, в 1947 году, аналогичные подсчеты?..
Разумеется, все сказанное никак не может быть отнесено к разряду 
воспоминаний о встречах с С.Л. Рубинштейном; мне так и не случилось с ним 
познакомиться до конца 1953 года, когда он позвонил мне и предложил приехать к 
нему домой. Я только что вернулся из Вологды, был всего лишь ассистентом на 
кафедре психологии в Московском городском пединституте и потому недоумевал, 
зачем я ему понадобился и откуда он вообще узнал о моем существовании. 
Трудно было представить, что его внимание привлекли какие-то мои статьи в 
журнале "Вопросы философии" — дискуссионного и обзорного характера, 
значения которых я и тогда не преувеличивал. Однако в назначенный час мне 
открыла дверь его квартиры на Большой Калужской солидная немолодая 
женщина, как я понял, его домоправительница, и, предупредив, что Сергей 
Леонидович нездоров и лежит, проводила меня через столовую в его кабинет. 
Комната была освещена только настольной лампой, и мне опять, как и за шесть 
лет до этого, бросился в глаза купол его огромного лба и поблескивающие 
толстые стекла очков. Предложив мне сесть, он объяснил причину своего 
намерения встретиться со мною.
Оказывается, он получил задание (затрудняюсь сейчас сказать от кого, 
вероятно, от Президиума Академии педагогических наук РСФСР, действительным 
членом которой он состоял, а может быть, из более высоких инстанций) 
подготовить проспект психологического журнала и ему был нужен в этом деле 
помощник, которым мне и предстояло стать.
Он коротко ввел меня в суть вопроса. Речь не идет о создании журнала — для 
этого понадобились бы организационный комитет, специальный аппарат. Пока 
нам предстояло поговорить лишь о выяснении возможности существования такого 
журнала, определении ресурсов для его создания, структуры, авторского состава, 
предполагаемого тиража и т.д. Современному читателю, вероятно, покажется 
странной такая постановка проблемы: есть ли в психологии материалы, которые 
могли бы обеспечить периодичность издания журнала? Однако именно такая 
задача была поставлена перед С.Л. Рубинштейном. Ему было сказано: "Если Вы 
сумеете нам доказать, что располагаете материалами, которые для начала 
обеспечат хотя бы два-три номера журнала, мы перейдем к обсуждению вопроса 
об его учреждении".
Таким образом, был определен круг вопросов, которым предстояло стать 
содержанием нашего общения с Сергеем Леонидовичем в ближайшие две-три 
недели. Опыта в создании журналов не было не только у меня, но даже у моего 
руководителя. Дело в том, что последний номер журнала "Психология" вышел в 
1932 году. Двадцать два года не могло быть и мысли о периодическом издании. 
Тогда как за рубежом в те времена существовали сотни журналов по психологии.
Прежде всего, обсудили возможное название. В беседе фигурировали 
"Проблемы психологии", "Вопросы психологии", "Психологический вестник", 
"Вестник психологии", "Советская психология" и т д. Не остановились ни на одном; 

было решено предложить на выбор все сразу. Волновал вопрос о подписчиках 
(собственно говоря, волновал только меня, Сергей Леонидович эмоций не 
обнаруживал). Сошлись на том, что их, вероятно, будет не более 4 тысяч. Как 
потом выяснилось, мы немного ошиблись: их оказалось 3 тысячи (сравним 
сегодняшний тираж "Вопросов психологии" — более 10 тыс., а в 1985 г. — 18 
тыс.).
Затем обсудили состав возможных авторов. Я "выстрелил" привычную 
"обойму": Рубинштейн, Леонтьев, Лурия, Смирнов, Теплов, Ананьев и кто-то еще. 
Сергей Леонидович возражать не стал, добавив Асратяна и неизвестного мне 
тогда Мещерякова, слегка ухмыльнулся: "Парад звезд". На первый номер имен 
хватало; и то, что они могут писать, и то, что им есть о чем писать, было ясно.
Прикинув несложную структуру журнала, которая в общем сохраняется без 
особых изменений уже более пятидесяти лет, и, получив задание продумать 
возможности привлечения авторов для двух последующих номеров, в 
особенности из среды способной молодежи, и назвать тематику их статей, я 
простился с Сергеем Леонидовичем. Я ушел и гордый и немного подавленный его 
доверием, потому что очень смутно представлял себе круг этих "возможных 
авторов", тем более молодых, так как в те времена психологи печатались крайне 
редко, в особенности молодые: просто негде было печататься. Каналами научной 
информации в то время были один психологический раздел в журнале "Советская 
педагогика", примерно одна-две статьи на три номера в году "Вопросов 
философии", редкие выпуски "Известий Академии педагогических наук РСФСР" — 
вот, пожалуй, и все, если не считать случайно попадавших в руки читателя-
психолога Ученых записок различных институтов и университетов. 
Психологические монографии были редкостью и претендовать на их издание 
практически могли только "звезды".
Сколько раз я был у Сергея Леонидовича после первого визита — не припомню, 
— может быть, три, но скорее раза два, не более. Обсуждали тематику статей, 
пути привлечения периферийных авторов, готовили какие-то документы. Все 
детали этих бесед начисто ушли из памяти. Как это часто бывает, запомнилось 
лишь то, что касалось меня лично (все-таки прошло более пятидесяти лет): 
например, выбрав подходящий момент, я попросил у Рубинштейна совет.
Дело в том, что я к этому времени уже довольно много занимался историей 
отечественной психологии. В журнале "Вопросы философии", начиная с 1949 
года, печатались мои статьи о мыслителях XVIII—начала XIX веков. А.Н. 
Радищеве, Д.С. Аничкове, П.М. Любовском. Как я об этом написал несколько лет 
назад, в настоящее время эти статьи особого научного интереса не представляют, 
но тогда они мне казались неким основанием для продолжения работы в этом 
направлении.

Сергей Леонидович, — волнуясь, спросил я, — как бы Вы мне 
посоветовали, стоит ли мне обратиться к истории советской 
психологии и написать об этом книгу?
Он некоторое время рассматривал меня через выпуклые линзы своих очков и 
потом очень спокойно, чуть суховато спросил:

А кто вам мешает?
Я объяснил, что никто не мешает, и поделился сомнениями, которыми по этому 
поводу высказал М.В. Соколов, известный историк психологии. Сергей 
Леонидович помолчал, потом обронил:

Ну, его очень напугали лет двадцать назад, как педолога. Пишите, 
если решили. — И потом, после паузы, впервые за все это время 
сказал о том, что относилось лично к нему:

Может быть, Вам удастся достать журнал "Советская 
психотехника" за 1934 год, номер первый, я там напечатал одну, как 
мне кажется, интересную статью. Возможно, она вас заинтересует — 

сейчас ее немногие знают. Впрочем, Вы вряд ли найдете журнал, в 
библиотеках его, наверное, нет.
Статью я, конечно, нашел, правда, не в библиотеках, откуда журнал уже 
изъяли, а, найдя, понял, что эта статья явилась тогда, в середине 30-х, основным 
ориентиром для развития психологической мысли в последующие годы.
Вскоре моя работа с Сергеем Леонидовичем прекратилась Предложения по 
созданию журнала какое-то время не реализовывались. Первый номер журнала 
вышел, как известно, только в 1955 году, и главным редактором его был назначен 
А.А. Смирнов, а Сергей Леонидович стал одним из членов редколлегии. Виделся я 
с ним после этого редко, а когда встречался, разговоры были беглыми.
Один раз, по-моему, уже в конце 50-х годов, он спросил меня: "Пишете историю 
советской психологии?". Я обрадовался, что он помнит наш разговор, и сказал, 
что собираю материалы. Он покивал головой: "Пишите!".
В последний раз я его видел, как и в первый, в Институте философии, во время 
гражданской панихиды в час последнего прощания с ним коллег и близких. 
Встреч-то было мало, и коротки они были, но Сергей Леонидович Рубинштейн в 
мою память врезался глубже, чем многие и многие люди, с которыми я встречался 
чуть ли не ежедневно в то, уже далекое, время.
5. Удивительный мальчик — Вологда, 1950 год
Как я уже упоминал, в 1950 году я окончил аспирантуру в Москве и пошел в 
Министерство просвещения РСФСР, где состоялось распределение — 
направление на место работы. Заместитель министра Александр Михайлович 
Арсеньев спросил у меня о том, где бы я хотел работать. Я сказал, что был бы 
рад получить направление в Орловский, либо Белгородский или Курский 
педагогический институт. Александр Михайлович заинтересовался моим выбором 
и попросил его аргументировать. Я объяснил, что недавно женился, жена 
харьковчанка, у нас двое маленьких детей. Заместитель министра был явно 
большим шутником:

А теща где живет?

В Харькове.

Поедешь в Вологду! Подальше от тещи. Потом меня благодарить 
будешь.
Благодарить его за это мне не пришлось.
Так я отправился в далекую незнакомую Вологду. В Москве было еще тепло, 
но, глядя из окна вагона, я убеждался, что природа с каждым часом становится 
все более суровой: снега больше, люди на станциях уже в шубах и валенках.
Константин Симонов писал в одном из стихотворений:
В деревянном, домотканом городке, 
Где на улицах гармоникой мостки, 
Где мы с летчиком, сойдясь накоротке, 
Пили спирт от непогоды и тоски...
Мне тогда казалось, что это именно о Вологде. Город был действительно 
домотканым, деревянным. Среди маленьких домишек гордо высился 
белокаменный Кремль с величественными соборами и колокольнями. Рядом с 
покосившимися лачужками попадались купеческие особняки, выстроенные в 
стиле "деревянного ампира", с посеревшими, некогда белыми колоннами, в 
многочисленных дырках которых проступали штукатурка и деревянный остов.
В отличие от Константина Симонова спирт я не пил уже хотя бы потому, что на 
полках вологодских продуктовых магазинов кроме ржавых банок крабов, 

полученных из США еще во время войны, и почему-то бутылок сладкого вина 
Кюрдамир ничего не было. Откуда вологжане доставали водку, а они употребляли 
ее в немалых количествах, — я не знаю. И накоротке я сошелся не с летчиком, а с 
доцентом педагогического института, где начал работать, Ильей Михайловичем 
Хайкиным.
Фигура эта была своеобразной. Очень невоенной внешности, мой приятель, как 
выяснилось, прошел рядовым-пехотинцем от Москвы до Берлина, упорно 
отказываясь от зачисления в школу сержантов. "Образование не позволяет", — 
объяснял он настойчивому в этом предложении старшине. Старшина спорил, 
поясняя, что у него самого три класса образования — и ничего, справился, а ты, 
наверное, может, даже и семилетку кончил. Справишься! Образование и в самом 
деле Илье Михайловичу не позволяло: он еще до войны стал кандидатом наук, но 
в воинской части никто об этом не знал, а в нарядах и в бою он от остальных 
рядовых ничем не отличался. Вот так и сиживали мы вечера в его холодной 
комнате. Пили, морщась, приторно-сладкий Кюрдамир, закусывая маринованными 
помидорами.
Пединститут стоял на берегу реки, а рядом трехэтажное деревянное 
общежитие. Это было очень удобно, Пока звенит звонок на лекцию — ты 
успеваешь выйти из дома и попасть в аудиторию.
В день празднования Октябрьской революции колонны сотрудников и студентов 
института шествовали по центральной площади, демонстрируя высокому 
обкомовскому начальству, стоявшему на трибуне, свою законопослушность и 
приличествующие празднику радостные эмоции. Еще на подходе к площади я 
прислушался к тому, что говорил шедший неподалеку от меня молодой человек. 
Пригляделся. На вид — ученик восьмого или девятого класса. Детское пальтишко, 
потрепанная шапка-ушанка, короткие брючки, суконные боты на застежках. Их 
тогда называли "прощай, молодость". Однако дело было не во внешнем облике 
мальчика. Уж больно смело он разглагольствовал, и темы его рассуждений по тем 
временам были небезопасны. Не надо забывать, что это был 1950 год, и ГУЛАГ 
тогда отнюдь не пустовал.
Я подумал о том, что родителям этого мальчугана надо было бы ему как-то 
объяснить, что лишние разговоры могут обернуться неприятностями не только 
для него, но и для них. Я не сомневался, что кто-то из сотрудников института взял 
сына-школьника на демонстрацию.
Вдруг этот не в меру общительный мальчуган кому-то сказал: "Когда я защищал 
свою первую диссертацию...". Тут я не выдержал и спросил:

Простите, а сколько у вас диссертаций?

Вообще-то — три. Я кандидат исторических и философских наук. 
А еще написал диссертацию на соискание ученой степени кандидата 
юридических наук. Однако защитить мне ее не разрешили. Сказали, 
хватит, мол, тебе коллекционировать кандидатские дипломы.

Простите, — я не мог сдержаться и задал бестактный вопрос: — А 
сколько Вам собственно лет?

 Недавно исполнилось двадцать два. Что же касается моей 
юридической диссертации, то прочитайте в журнале "Вопросы 
философии" передовую статью о состоянии юридических наук. 
Статья, правда, не подписана, как всякая передовая, но писал ее я.

Как Вас зовут?

Кон, Игорь Семенович.
В вузах не очень принято общаться на "ты", преподаватели привыкают 
именовать друг друга по имени-отчеству. Эта форма общения у нас с Игорем 
Семеновичем, невзирая на 50-летнюю дружбу, сохранилась и поныне. Так я 
познакомился с ним, и наши пути с тех пор многократно пересекались. И хотя 

маршруты у нас были разные, сегодня он, как и я, — академик Отделения 
психологии в Российской Академии образования.
Давно прошли времена, когда, приезжая в командировку из Ленинграда в 
Москву, Игорь Семенович останавливался в моей тесной квартирке, где на 17 
квадратных метрах он оказывался седьмым, и его раскладушка с трудом 
втискивалась между столом и шкафом. Но это было уже после нашего 
возвращения из Вологды: моего — в Москву, Кона — в Северную Пальмиру.
В Вологде мы с ним работали два года и были, не без удовлетворения местного 
начальства, возвращены к прежнему месту жительства. Каждый из нас 
провинился. Первым отличился Игорь Семенович.
Как-то приехал на заседание ученого совета секретарь обкома партии по 
агитации и пропаганде Куприянов. Как полагалось, он стал поучать научных 
работников, объясняя им, "что" и "как" нужно читать студентам. Почему-то 
особенно доставалось преподавателям биологического факультета. Он объяснил, 
что ориентироваться надо в преподавании на замечательную работу Фридриха 
Энгельса "Естествознание в мире духов". При этом он упорно произносил слово 
"духов" с ударением на последнем слоге.
Секретарь обкома удостоил своим посещением две лекции на биологическом 
факультете. Впрочем, это больше напоминало лихой налет ОБХСС на 
подозрительную торговую точку. На ученом совете он делился с нами своими 
впечатлениями:

Побывал я на лекции по зоологии. Что читал преподаватель? Он 
рассказывал о каких-то кистеперых рыбах. Ну разве это не отрыв от 
жизни нашей страны? Какая у нас главная промысловая рыба? Это 
должно быть известно доценту зоологии. Треска у нас на первом 
месте, а не кистеперые. О треске надо было говорить, о треске!
Пристыженный доцент что-то промямлил о программе курса, но Куприянов его 
не слушал. Он уже громил психологов.

Вот на лекции доцент Гинзбург критиковал учебник психологии. 
Он, видите ли, по ее мнению, за десять лет в чем-то там устарел. Во-
первых, это утвержденный Минпросом учебник. По нему учить надо, 
а не критиковать! А потом, товарищ Гинзбург, какие такие революции 
произошли в психологии, чтобы учебники менять и даже их 
критиковать?!
Вот тут-то Игорь Семенович спас несчастную жертву. Правда, при этом он 
прибег к иезуитскому приему, который и мне в дальнейшем приходилось не раз 
использовать.
Позволю себе маленькое отступление. Лет через пять или семь после моих 
вологодских "приключений" меня жестко критиковал один из видных 
идеологических кураторов издательства "Знание" за "легкомыслие", которое я 
проявлял в названиях моих брошюр.

Что это за фокусы с названиями вы себе позволяете?! Пишете о 
психологии памяти, а название "Дверь, открытая в прошлое". Причем 
здесь двери? Кто из читателей это поймет? Вы несете в массы 
марксистские идеи, так извольте называть книгу так, чтобы она была 
уже, начиная с обложки, доходчива. Вспомнили хотя бы ленинскую 
теорию отражения. Вот и назвали бы "Психология отражения 
прошлого". Для нас такие выкрутасы в названиях ни к чему.
Тут я открыл дверь в вологодское прошлое и не без ехидства сказал:

— Вы, наверное, правы! Вот только неужели Вам так не нравятся 
ленинские книги "Шаг вперед, два шага назад" или "Детская болезнь 
левизны"? Или, к примеру, Марксово "Святое семейство"?
Мой оппонент не нашелся и не ответил. В подобных дискуссиях оружие 
выбирает нападающий, следовательно, надо наносить удар тем же оружием. 

Содержательный ответ в таких случаях излишен — демагогу надо отвечать столь 
же демагогически. Это гарантия его поражения.
Итак, вернусь к ученому совету в Вологодском пединституте. Игорь Семенович 
вежливо возразил секретарю обкома:

Пусть не посетует на меня товарищ Куприянов. Но мне кажется, 
что сессия АН СССР и АМН СССР разделила историю психологии на 
два этапа: "допавловский" и "павловский". Разве это не революция в 
психологии, товарищ Куприянов?
Доцент Кон прекрасно понимал всю бессмысленность и историческую 
нелепость подобной "периодизации" истории науки. Однако "оружие" для дуэли 
выбирал не он. Куприянов был просто подавлен — так "проколоться" перед 
коллективом института! Он пробормотал, что у него высокая температура, что он 
болен и отбыл восвояси. С тех пор при любом упоминании о его молодом 
оппоненте он морщился и говорил: "Этот!.. Я его хорошо знаю!".
Со мной было немного по-другому. Однажды, проходя мимо доски объявлений 
ученого совета, я совершенно неожиданно прочитал, что четвертым пунктом 
повестки дня значится представление кандидата психологических наук А.В. 
Петровского к званию доцента. Откровенно говоря — сердце забилось сильнее. В 
те годы я был весьма честолюбив и вдруг такое... доцент! Однако в доценты меня 
в Вологде так и не произвели.
На ученом совете выяснился замысел руководства института. Партком решил 
убрать с должности заведующего кафедрой психологии Раису Лазаревну 
Гинзбург, а на ее место поставить "молодого и перспективного" Петровского, 
возведя его сразу же в "ранг" доцента. К сожалению, я обманул ожидания 
ректората и парткома и на эту рокировку не согласился, памятуя наставления 
моего тестя, старого профессора. Тот говорил мне, что в российских 
университетах тому, кто себе позволял пойти на "живое место", коллеги не 
подавали руки. После моего выступления на совете вопрос о представлении меня 
к званию доцента был тут же снят по предложению секретаря партбюро. Было 
короткое замешательство, и даже прозвучал вопрос: "А собственно говоря, 
почему?". Тогда поднялся один из старейших работников кафедры всеобщей 
истории и произнес фразу, которую я запомнил дословно на всю жизнь:

Товарищи! Неужели Вы не знаете, что мнение секретаря 
партийной организации — закон для всех членов партии... — Он 
медленно оглядел всех присутствующих и добавил: — и для 
беспартийных тоже.
Вопрос о доценте был снят с повестки дня подавляющим числом голосов.
Летом 1952 года я уехал из Вологды. Тогда же ее покинул и Кон, а также 
профессора Терентьев, бывший проректор Ленинградского университета, и 
Гольдман, бывший вице-президент Академии наук Украины, видный физик. Для 
двух последних Вологда была местом ссылки. Прошло еще несколько лет и в 
газете "Красный Север" было написано: "Вологодский пединститут очистился от 
слабых, не отвечающих задачам развития высшего образования преподавателей: 
Кона, Петровского, Терентьева и Гольдмана". Примечательно, что в последующие 
двадцать лет там оставался один-единственный доктор наук, очень славный 
старичок, профессор Чулков...
С Игорем Семеновичем мы виделись часто. Начинавший свою работу в 
качестве историка средних веков, он с каждым годом в своих научных интересах 
перемещался все ближе к психологии. Его книга "Социология личности" открыла 
возможность использовать богатство зарубежной социальной психологии, 
которую до начала 60-х годов хотя и не именовали лженаукой, но, по 
возможности, сторонились. Его работы в области сексологии получили признание 
не только в нашей стране, но и далеко за ее пределами. Имя его украшено 
шлейфом многочисленных ученых степеней и академических званий.

Иногда мы вспоминаем Вологду. Хотя нам там приходилось и нелегко, но 
воспоминания эти проникнуты теплотой и грустью по давно ушедшей молодости. 
Как не вспомнить... Вот в перерыве между лекциями, освободившись на два часа, 
мы сбегали к реке, прыгали в лодку и выгребали на середину потока, с силой 
откидываясь назад, плыли мимо окон института, вдыхали чудесный речной 
воздух, ощущая неиссякаемую силу, неповторимую радость молодости, которой, 
как нам тогда казалось, не предстоит когда-нибудь испариться.
Забавно, в Вологде я жил всего два года, в Москве — всю оставшуюся жизнь, 
но ностальгические воспоминания об этом деревянном, домотканом городке не 
исчезли. Вот еще одна демонстрация феномена психологической двойственности 
времени.


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35




©stom.tilimen.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет