Именно они находятся в центре внимания в «Политической теологии»



Дата23.02.2018
өлшемі113.36 Kb.
Шмитт

1.

Контекст



Карл Шмитт (1888-1985) – знаменитый немецкий юрист и политический мыслитель, в течение ряда лет (1933-1936) активно поддерживавший нацистский режим, в этом смысле может быть сопоставлен с Хайдеггером. В 1919 г. входил в круг авторов, близких М. Веберу.

Работы интересующего нас периода: «Политический романтизм», «Диктатура» (1921), «Политическая теология» (1922), «Римский католицизм и политическая форма» (1923), Духовно-историческое состояние современного парламентаризма (1923), Понятие политического (1927), Учение о конституции (1928), «Гарант конституции» (1930), «Легитимность и легальность (1932)

Начиная с «Диктатуры» в центре его внимания – проблемы парламентаризма, значение чрезвычайного положения, вопрос о суверенитете, значение акта принятия решения в правовой системе.

Именно они находятся в центре внимания в «Политической теологии».

Основной исторический контекст написания этих работ: поражение Германии в 1 МВ, Версальская система, установление Веймарской республики, ее проблемы и постепенная нормализация ситуации, начиная с сер. 20-х гг. Критика либерализма у Шмитта – это в значительной степени выявление проблем политической системы, которая представляется ему навязанной Германии извне в результате военного поражения.
2.

Полемическая ориентация

Наиболее значимый оппонент Шмитта в ПТ – австрийский правовед Ганс Кельзен (1881-1973). Его нормативистская концепция права является одной из наиболее влиятельных в XX в. Основная идея: чистое учение о праве как о правовых нормах. Основные элементы программы Кельзена: «деидеологизация знания о праве, изучение права как самозаконного регулятивного механизма, разграничения сфер нормативного и фактического, преодоление дуализма права и государства». Методологически его разработки опираются на неокантианство, и заключаются в последовательном очищении правоведения от элементов фактичности при помощи неокантианского деления между науками о природе и науками о духе, причинно-следственными (каузальными) науками и нормативными (идеографическими) науками, между нормами и ценностями. В основе данной программы лежала неокантианская убежденность Кельзена, что разные методологические подходы приводят к конструированию разных предметов научного исследования — право как предмет юриспруденции будет содержательно отлично от права как предмета социологии или психологии» (М.В. Антонов. Ганс Кельзен (1881-1973): основные вехи интеллектуального пути. Право. Журнал Высшей школы экономики, № 1, 2013).

При этом преодоление дуализма гос-ва и права Кельзен осуществлял через подчинение первого – второму. Государство – лишь инструмент самоосуществления права. Как следствие гарантом конституции у К. выступает суд (у Шмитта – президент).

Эта идея становится предметом критики Шмитта в ПТ.

Политически Шмитт выступает в своих работах как критик идеи либеральной демократии, что обуславливает его интерес к ее главным оппонентам: католическому традиционализму (Бональд, де Местр, Доносо Кортес) и атеистическому анархизму (Прудон, Бакунин), непримиримо враждующим между собой. Сама идея ПТ вырастает из вскрытия антропологической обусловленности этой оппозиции, которая в свою очередь, мотивирована религиозно.


3.

Основные темы/проблемы:

суверенитет, чрезвычайное положение, исключение/норма, решение как необходимый элемент правовой системы, корреляция теологических и юридических/политических идей.
4.

Значение

для понимания Агамбена:

постановка вопроса о соотношении суверенитета и исключения, о суверенитете как праве на исключение (объявлении чрезвычайного положения), причем Агамбен, видимо, полагает, что ставит вопрос более радикально, чем Шмитт, фигура суверена как того, кто одновременно находится и в системе, и за ее пределами – у Агамбена симметричная фигуре homo sacer.

С другой стороны, А., видимо, полагает, что Шмитт выявил одну из двух базовых для Западного общества парадигм мышления: «политическую теологию», которая понимает трансцендентное как власть Единого Бога, из которой вырастает современная политическая философия и теория суверенитета, которая как бы заслоняет собой «экономическую теологию», ставящую проблему «домостроительства», из которой вырастает современная биополитика и современный триумф экономики, которые нельзя понять, если не прояснить эту связь.

Тот факт, что Шм. пошел по пути ПТ как по самой собой разумеющейся дорожке, не заметив развилки ПТ/ЭТ делает необходимым прояснение смысла его проекта для реализации проекта А. Вместе с тем, можно сказать, что проект Шм. необходим для А., поскольку без прояснения отношений ПТ/ЭТ невозможно осмыслить отношения политики и экономики в современном мире.

Любопытно при этом, что при изложении дискуссии традиционалистов с анархистами, Шм. фактически приходит к чему-то аналогичному «голой жизни» Агамбена:

«Когда сегодня анархисты усматривают подлинное состояние греха в семье, основанной на власти отца и моногамии, и проповедуют возвращение к матриархату, к мнимому первобытному «райскому состоянию», то в этом выражается гораздо более интенсивное осознание глубочайших связей, чем выражал его смех Прудона. Такие конечные последствия, как упразднение семьи, покоящейся на власти и авторитете отца, Доносо всегда имеет в виду, ибо он понимает, что с исчезновением теологического исчезает моральное, с моральным исчезает политическая идея, и любое моральное и политическое решение парализуется райской посюсторонностью непосредственной, естественной жизни и беспроблемной «телесностью»» (96). И дальше он говорит о борьбе против «политического», за устранение «необъективного господства политики над объективностью хозяйственной жизни» (96).


5.

Ключевые понятия

См. п. 3.

Кроме того:

Следует добавить различение нормативистских (Кельзен) и децизионистских (Гоббс) правовых теорий (в предисловии к ним добавляются институционалистские). Причем первые выступают основным объектом критики Шм., прибегающего к аргументам вторых.
6.

Логика аргументации

Основной тезис Шм.: «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении»

Почему именно о чрезвычайном положении и почему именно решение?

Потому что ЧП это ситуация, которая не схватывается описаниями правовых норм, исключение, однако оно не означает юридического хаоса. И кто-то должен иметь компетенцию решить, что настал момент, когда необходимо к нему перейти.

Суверен приостанавливает действие правовых норм, поэтому здесь можно видеть ограниченность идеи правового государства и нормативизма, как соответствующего ему стиля правового мышления. Они стремятся отодвинуть проблему суверенитета, размыть это понятие, распределить ответственность за принятие решения о чрезвычайном положении. В их основе лежит мировоззренческая презумпция, согласно которой возможно наступление такого положения дел в мире, когда экстремальных ситуаций больше не будет происходить, поэтому все происходящее будет регулироваться нормами права. Т.к. фактически речь у Шм. идет о том, что в основе нормативизма лежит вненаучная, основанная на «философии истории и метафизике» вера в утопию (17-18) (было бы интересно сопоставить эту критику Шм. с критикой идеи правового гос-ва у Новгородцева).

Уже здесь ведется полемика с Кельзеном, который решает оппозицию государство/право в пользу права за счет того, что исключает из права момент принятия решения:

«Существование государства доказывает здесь на деле [свое] несомненное превосходство над действием правовой нормы. Решение освобождается от любой нормативной связанности и становится в собственном смысле слова абсолютным. В исключительном случае государство приостанавливает действие права в силу, как принято говорить, права на самосохранение. Два элемента понятия «право-порядок» здесь противостоят друг другу и доказывают свою понятийную самостоятельность. Подобно тому, как в нормальном случае самостоятельный момент решения может быть сведен до минимума, в чрезвычайном случае уничтожается норма. Тем не менее, исключительный случай также остается доступным для юридического познания, потому что оба элемента, как норма, так и решение, остаются в рамках юридического» (25).

При этом «решение» рассматривается как «специфически юридический формальный элемент» (26)

Дополнительный аргумент: размышления о роли исключения в познании, со ссылкой на Кьеркегора.

Отказ Кельзена от понятия суверенитета или учение Краббе о суверенитете права есть ни что иное как «старое либеральное отрицание государства в противоположность праву и игнорирование осуществления права как самостоятельной проблемы» (37).

С этим же связано их стремление к объективности в праве, попытка исключить из правого анализа понятие личности, сведя его исключительно к рассмотрению «норм». В противоположность этому, согласно Шм. само понятие личности (и с ним понятие авторитета) возникает из юридического интереса к проблеме «правого решения». В связи с этим Шм. обращает внимание на тот факт, что юридическое заключение не вытекает напрямую из посылок, в нем присутствует элемент неразличенности, который реализуется субъектом права. «Правовая идея неспособна сама себя провести в жизнь», т.к. «ничего не говорит о том, кто должен ее применять» (50)

А это в свою очередь ставит вопрос о компетентности решающей инстанции и разрывает связь между решением и его аргументирующим обоснованием: одно не вытекает из другого, часто важнее бывает принять решение, чем принять правильное решение.

Отсюда различение двух типов юридической научности: нормативизм/децизионизм, архетипическим примером первого является Локк, второго – Гоббс, согласно которому «авторитет, не истина порождает закон» (54).

Таким образом, для юридической формы субъект решения имеет не меньшее значение, чем содержание решения.

Отсюда – переход к идее политической теологии через установление аналогий между теологическими и юридическими системами понятий:

«Ибо идея современного правового государства реализуется совокупно с деизмом с помощью такой теологии и метафизики, которая изгоняет чудо из мира и которая так же отклоняет содержащееся в понятии чуда нарушение законов природы, устанавливающее исключение путем непосредственного вмешательства, как и непосредственное вмешательство суверена в действующий правопорядок» (57), иными словами нормативизм в праве соответствует деизму в теологии, децизионизм – ортодоксальному теизму.

Существенно для Шм., что речь идет не просто о параллелях, но что эти аналогии объясняют «то развитие, которое проделали в последние века идеи философии государства» (57)

Схема этого объяснения выстраивается примерно следующим образом:

«Рационализм Просвещения отвергал исключительный случай в любой форме» - как чудо в мире, так и исключение (а след. и решение как самостоятельный момент) в праве. Как следствие, мыслители контрреволюции, которые были католиками-теистами попытались «идеологически обосновать личный суверенитет монарха с помощью аналогий, заимствованных из теистической теологии» (58) (важно, что речь идет об аналогиях, как систематически применяемом методе). Следствием этого стал, в свою очередь, атеизм мыслителей революционеров следующего поколения.

Примеры аналогии – с. 60

63-64 – метафизика, лежащая в основании отождествления государства и правопорядка у Кельзена – отождествление естественнонаучной закономерности и юридической законности.

«Метафизическая картина мира определенной эпохи имеет ту же структуру, как и то, что кажется очевидным этой эпохе как форма ее политической организации» (70).

Речь не идет о спиритуалистических объяснениях материальных процессов или о материалистических объяснениях духовных процессов, или о социологии понятий (67-68), но о систематическом обнаружении некоторого изоморфизма самоочевидностей, которую Шм. называет «радикальной понятийностью». Существенно, что изменению одного ряда понятий точно соответствует изменение другого ряда.

«Бог учредил законы в природе подобно тому, как король учредил законы в своем королевстве» (Декарт) (72)

Дальше происходит процесс постепенного вытеснения суверена как в теологии, так и в политике. Существенную роль здесь играет распространение естественно-научного мышления, так что всеобщность действия правовой формулы мыслится по аналогии со всеобщностью закона природы (73). Если «трансцендентность Бога по отношению к миру так же входит в понятие о Боге ХУII-ХУIII вв., как трансцендентность суверена по отношению к государству входит в философию государства этой эпохи», то идея суверенитета народа у Руссо делает непонятным как фигуру монарха, так и теистические или деистические представления в метафизике (74).

В XIX веке и в метафизике и в политике утверждаются представления об имманентности.

При этом «после того, как писатели эпохи Реставрации сначала разработали политическую теологию, идеологическая борьба всех радикальных противников всякого существующего порядка все более сознательно обращалась против веры в Бога вообще как самого крайнего фундаментального выражения веры в господство и в единство» (76).

Последнее положение разъясняется в 4 главе, посвященной философии государства контр-революции, которое дается в постоянной оппозиции с анархическими концепциями.

Для них (контрреволюционеров) характерно соединение децизионизма с теизмом через представление о сущностной падшести человека. Существенно, что исходно они защищают легитимность, законность, т.е. нормативность.

Однако, революцией человек поставлен в ситуацию, в которой он лишен возможности не принимать решение и в то же время осознает принципиальную неспособность своего разума это решение принять. В силу этого он, защищая законность (легитимность королевской власти) вынужден апеллировать к авторитету и традиции, которые в свою очередь опираются на предельный авторитет Бога, дающего откровение.

Будучи от природы злым, человек нуждается в безошибочном авторитете, в силу чего любой авторитет действует так, как если бы он был безошибочным, наоборот, будучи от природы добрым, человек ни в каком авторитете не нуждается, в силу чего, любой авторитет действует так, как если бы он был безошибочным. Но в первом случае – за этот авторитет надо во чтобы то ни стало держаться, во втором – его нужно во что бы то ни стало свергнуть. Первый случай – это де Местр, Бональд, Кортес, второй – Прудон, Бакунин и т.д. Во втором случае все зло, существующее в мире, проистекает из теологического мышления и его производных (концепциях авторитета, государства и т.д.).

В итоге защита законности оборачивается децизионизмом, который вообще элиминирует момент нормы, «сводит государство к чистому моменту решения».

P.S. Из этой оппозиции вытекает, кстати, «Легенда о великом инквизиторе» Достоевского, как мысленный социологический эксперимент, как попытка найти ответ одновременно де Местру и Бакунину (интересно, что Кортес у Шм. «осознает свое величие как духовного преемника великих инквизиторов») (86).

Параллели между метафизикой и теорией государства характерны для Бональда и Кортеса, фактически, идея «политической теологии» заимствована у них.
7

Вывод автора

Непосредственный вывод Шм. – это 1) собственно идея политической теологии, корреляции между теологическими (и шире – метафизическими) и юридическими (политическими) идеями. 2) единство нормы и решения в структуре правовой формы.

Менее очевидно, т.к. не проговаривается ясно и отчетливо, это стоящая за выявлением этой корреляции католическая перспектива: развитие политической мысли нового времени ведет к исключению момента решения, контр-революционная перспектива – к исключению нормы, можно предположить, что ортодоксальный католический теизм может удержать их в единстве (этому отчасти посвящена работа «Римский католицизм и политическая форма»).


8.

Что интересно докладчику

Становление актуальной европейской политической мысли, которую в перспективе интересно сопоставить с русской мыслью того же времени.
9.

Критика автора

Не совсем очевидно отождествление юридического и политического. Когда в конце речь идет о политической идее как «притязательном моральном решении» (97), не совсем ясно, почему это моральное решение отождествляется с понятием решения как элементом юридической формы, с чего вроде бы начиналась вся история.

Само понятие ПТ очевидно двусмысленно. Оно означает: 1) теологическое обоснование политических идей; 2) принцип объясняющих структурных аналогий между политическими и теологическими идеями.



Линия теологической критики в адрес традиционализма упоминается, но не получает сколько-нибудь осмысленного развития в политической плоскости. Это, в свою очередь, не дает возможности наметить и обсудить линию христианского, теистического обоснования либерализма и принципа правого государства, из чего вытекает чрезмерная прямолинейность схемы: теистический децизионизм / атеистический нормативизм. Кельзен оказывается в сущности просто миролюбивым Бакуниным.


Достарыңызбен бөлісу:


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет