Христиан вольф, его сторонники и оппоненты идейные контексты формирования вольфовского



Pdf көрінісі
бет2/9
Дата02.04.2019
өлшемі5.01 Kb.
#101460
түріГлава
1   2   3   4   5   6   7   8   9
частью какого-то прошлого, то вновь представляется все прошлое ощущение» 
(ibid.).  В  дальнейшем  мы,  однако,  увидим,  что  один  из  этих  принципов  все-
таки может быть исключен. 
Что  же  касается  порождения  новых  представлений  из  имеющегося 
материала,  за  которое  отвечает  «способность  фантазии» (Kraft zu erdichten, 
facultas fingendi), то Вольф не ограничивается традиционным представлением 
о новых комбинациях элементов прошлых восприятий, но говорит и о других 
способах  порождения  новых  мыслей,  не  имеющих  коррелятов  в  прошлом 
опыте (134-136). И  хотя  примеры,  которые  приводит  Вольф,  не  назовешь 
прозрачными, так как он, не вполне отчетливо проговаривая свое отношение к 
локковскому разделению идей на простые и сложные, не уточняет, о каких из 
них идет речь, сама проблема, безусловно, интересна, и, скажем, Юм показал, 
какой импульс можно ей придать. 
 
1
 Буже пришел к выводу, что для подобного вытеснения свет из одного 
из источников должен быть сильнее другого в 64 раза (см. 431; 61). 
 
 
42 

Вслед  за  воображением  Вольф  рассматривает  память (Gedacht-nis). 
Память,  по  его  мнению,  есть  осознание  того,  что  представляемое  в  данный 
момент  уже  ранее  воспринималось. «Для  того  чтобы  мы  могли  признать 
воспроизводимые  мысли  в  качестве  того,  что  мы  уже  имели  ранее,  мы 
приписываем душе память» (486: 139). Вольфу важно четко различить память 
и  репродуктивное  воображение.  Последнее  отвечает  за  воспроизведение 
представлений;  существо  же  памяти  заключается  именно  в  осознании  их 
тождества с тем, что ощущалось ранее: «В противном случае воображение  и 
память не будут в достаточной мере отличаться друг от друга. Тем самым для 
памяти не остается  ничего, кроме знания, что мы уже ранее имели мысль.  И 
это, собственно, и есть действие памяти, по которому мы узнаем ее и отличаем 
от других способностей души» (140). 
В  «Эмпирической  психологии»  теория  памяти  излагается  более 
детально.  Вольф  начинает  с  объяснения  того,  что  значит  «узнавать 
воспроизведенную  идею» (ideam reproductam recognoscere). Это  именно  и 
значит  осознавать,  что  мы  имели  ее  раньше (491: 76). Лишь  после  этого  он 
дает  дефиницию  самой  памяти (memoria): «Памятью  мы  называем 
способность  узнавания  воспроизведенных  идей  (а,  следовательно,  и  вещей, 
представляемых ими)» (77). Подчеркивая, что его теория памяти расходится с 
обычными  представлениями  о  ней  как  о  «способности  удержания  и 
воспроизведения мыслей» (486: 140), Вольф приводит убедительные примеры, 
показывающие, что эти акты не исчерпывают функции памяти. В самом деле, 
нетрудно  представить  себе  ситуацию,  когда  человек  считает  некие  идеи 
своими,  а  потом  вспоминает,  что  почерпнул  их  из  какого-то  конкретного 
источника (140-141). Иными  словами,  удержание  и  воспроизведение  могут 
иметь место и до воспоминания, что как раз доказывает несводимость памяти 
к  этим  действиям.  Воспоминание,  таким  образом,  состоит  не  в 
воспроизведении,  а  в  соотнесении  воспроизведенного  с  прошлым.  Сам  акт 
соотнесения может быть смутным или отчетливым - сообразно тому, помним 
ли мы обстоятельства прежнего ощущения. Впрочем, его и вообще может не 
быть.  В  последнем  случае  в  дело  вступает  «способность  припоминания» 
(Vermogen uns zu besinnen, reminiscentia). Эта  способность,  согласно 
«Примечаниям»,  отличается  от  памяти  только  тем,  что  «память  связывает 
наличную  мысль - она  может  быть  как  ощущением,  так  и  образом - с 
представлением,  посредством  которого  мы  узнаем,  что  уже  имели  ее,  тогда 
как  при  припоминании  мы  должны  переходить  от  одной  мысли  к  другой, 
прежде  чем  приходим  к  этому  самому  представлению» (486:  149). 
Припоминание, 
 
 
43 
 

невозможное без определенного сознательного усилия, может служить также 
для  прояснения  смутного  воспоминания.  Но  в  любом  случае  оно  лишь 
индуцирует  отнесение  представления  к  прошлому,  а  не  производит  его. 
Вопрос же о том, как происходит это соотнесение, Вольф, по сути, оставляет 
без  ответа.  В  «Эмпирической  психологии»  он  замечает,  что  для  этого 
необходимо контрастное сопоставление воспроизведенного «ряда перцепций» 
(serie perceptionum) с наличным (491: 76-77). Очевидно, однако, что подобное 
сопоставление  ничего  не  решает:  вполне  можно  вообразить  любые 
«приложенные»  к  настоящему  образы  прошлого,  но  не  считать  их 
воспоминаниями.  В  главе  о  Юме  мы  увидим,  какое  решение  здесь  можно 
найти. 
Рассуждая о памяти, Вольф говорит, что она имеет ряд количественных 
параметров. Он перечисляет несколько условий и обстоятельств, при которых 
запоминание происходит более эффективно. Этому, в частности, способствует 
ясность  и  отчетливость  представлений:  они  запоминаются  лучше  смутных  и 
неясных. Другой важный фактор - частота появления той или иной мысли или 
ощущения.  Память  также  улучшается  тренировкой.  Наконец,  запоминанию 
способствует  внимание  к  тому  или  иному  представлению.  Внимание  Вольф 
трактует  как  умение  сосредоточиться  на  каком-то  одном  из  множества 
одновременно  воспринимаемых  представлений.  Само  это  сосредоточение 
опять-таки  определяется  через  ясность  представления:  сосредоточившись  на 
вещи,  мы  мыслим  ее  яснее  остальных (486: 149). Внимание,  как  и  память, 
считает  Вольф,  может  быть  усовершенствовано  и,  стало  быть,  допускает 
количественную оценку. 
Этот  момент  подчеркнут  не  случайно.  Дело  в  том,  что  здесь  мы 
сталкиваемся  с  вопросами,  по  которым  можно  провести  четкую  границу 
между философской и экспериментальной психологией. Везде, где речь идет 
об  эксперименте,  имеется  количественный,  а  значит,  по  крайней  мере 
косвенно,  математический  контекст.  Действительно,  в  эксперименте 
создаются некие искусственные условия, которые всегда можно изменять или 
варьировать ими, т.е. такие, которые допускают «больше» и «меньше». Любое 
такое  изменение  отражается  на  результате,  и  этот  результат  оказывается 
детерминирован  количественными  параметрами  условий  и,  таким  образом, 
сам  количествен.  Поэтому  если  какие-то  психические  феномены  допускают 
количественную оценку, всегда можно найти способы измерить их и выразить 
в математических формулах. Однако выражаемые ими закономерности имеют, 
в  данном  случае,  гипотетический  характер  и  основываются  на  обобщении 
множест- 
 
 
44 

ва опытов, т.е. на индукции. Именно поэтому они должны быть исключены из 
философской  психологии.  В  самом  деле,  эпитет  «философская»  в  контексте 
новоевропейской  метафизики  означает  «аподиктическая»,  а  аподиктическое 
рассуждение  может  быть  осуществлено  на  любом  единичном  примере  и  с 
полной достоверностью перенесено на все подобные случаи. 
Нельзя сказать, что Вольф четко проговаривает возможность различных 
методов  построения  эмпирической  психологии  и  выделяет  в  ней 
экспериментально-математическую 
(синтетическую) 
и 
философскую 
(аналитическую)  составляющие.  Но  неверно  и  думать,  что  он  вообще  не 
обсуждает эти темы. Напротив, хотя еще на рубеже XVII и XVIII веков Жозеф 
Сове (1653-1716) проводил  любопытные  математизированные  опыты  со 
слуховыми восприятиями (см. 363), именно Вольф впервые всерьез заговорил 
о математическом исследовании психики, что совсем не удивительно в свете 
его базового математического образования и утверждения, что «нет ничего в 
вещах,  что  не  допускало  бы  возможности  математического  познания» (490: 
560). 
В знаменитом примечании к § 522 «Эмпирической психологии» Вольф 
пишет  о  возможности  и  желательности  «психометрии» (psycheometria), 
которая «математически трактует познания человеческого разума» (491: 247)
1

Разумеется,  от  слов  о  математизации  психологии  до реальных  дел - большая 
дистанция. К тому же у этой идеи появились влиятельные противники, такие 
как  Хр.А.  Кру-зий,  а  позже  Кант.  В XVIII веке  решающего  прорыва  в  этой 
области  так  и  не  произошло,  и  символично  звучали  слова,  сказанные 
относительно  психометрии  в 29-м  томе  «Всеобщего  словаря» (Universal 
Lexikon, 1732-1750) И.  Г.  Цедлера: «Эта  наука,  дающая  математическое 
познание души, пока не существует на бумаге» (502: 29, 1090). И все же это 
преувеличение:  о  психометрии  в  то  время  не  только  много  рассуждали - в 
основном, правда, вольфи-анцы А. Г. Баумгартен, Г. Ф. Хаген, Хр. А. Кёрбер, 
И.  Г.  Крюгер  и  др. (см. 386), - но  и  ставили  отдельные  психометрические 
эксперименты.  Некоторые  из  них  уже  упоминались,  о  других  пойдет  речь  в 
главе о Тетенсе. 
Сейчас  же  надо  затронуть  одну  принципиальную  проблему.  Допустим, 
мы отделили экспериментальный раздел психологии и хотим сосредоточиться 
на  философской  части  эмпирического  учения  о  душе.  Что  же  останется? 
Простое дефинирование психиче- 
 
1
 На эту тему Вольф высказывался и во многих других местах. 
 
 
45 

ских  способностей?  Может  показаться,  что  это  как-то  слишком  тривиально. 
Правда  мы  видели,  что  это  не  совсем  так,  поскольку  дать  лишенное 
онтологических предпосылок определение душевных сил - сложная задача, а 
уж  тем  более  она  непроста,  если  мы  собираемся  прояснить  все  такие 
предпосылки.  Тем  не  менее  проблема  здесь  есть,  и  было  бы  очень  хорошо, 
если  бы  в  сфере  непосредственных  данных  сознания  удалось  найти  такие 
вопросы, которые нельзя решить экспериментально-математическими приема-
ми,  и  ответ  на  которые,  в  то  же  время,  не  является  самоочевидным  и  может 
быть  получен  только  философскими  методами - с  помощью  априорных 
аргументов и доказательств. Отыскание таких вопросов было бы оправданием, 
или,  если  воспользоваться  кантовской  терминологией, «дедукцией», 
философской психологии. 
Однако  вернемся  к  вольфовскому  анализу.  Мы  остановились  на 
способности  внимания (Aufmerksamkeit, attentio). Рассмотрение  этой 
способности,  которая,  кстати,  если  следовать  «Эмпирической  психологии», 
обозначает - и  здесь  Вольф  идет  за  Тюммигом - переход  от  низших 
способностей души к высшим в качестве первого их представителя (491: 103-
104), подводит Вольфа к следующей потенции души - рассудку. Если говорить 
конкретнее,  то  от  внимания  он  переходит  к  «размышлению» (Uberdenken, 
reflexio) как к последовательному вниманию, позволяющему, в частности, вы-
являть сходства вещей, на основе представления о которых создаются общие 
понятия,  с  которыми,  в  свою  очередь,  имеет  дело  рассудок.  Впрочем,  Вольф 
не  спешит  определять  рассудок  как  способность  общих  познаний.  Хотя  эта 
дефиниция  где-то  и  подразумевается,  но  она  не  становится  «официальным» 
определением.  Рассудок,  пишет  Вольф,  есть  способность  отчетливого 
представления: «В том-то  и состоит  отличие  рассудка  от  чувств  и  воображе-
ния, что там, где имеются только последние, представления в лучшем случае 
могут быть ясными, но не отчетливыми, тогда как добавление рассудка делает 
их отчетливыми» (486: 153). 
В  этой  и  сходных  формулировках  Вольф  фиксирует  понимание 
рассудка,  которому  суждено  было  стать  популярнейшей  психологической 
доктриной  середины XVIII века.  Именно  с  этой  «лейбни-це-вольфовской» 
теорией,  сводящей  различие  между  чувственностью  и  рассудком 
исключительно  к  количественным  параметрам,  впоследствии  полемизировал 
Кант и другие авторы, и в конце восемнадцатого столетия она уступила место 
трактовке  рассудка  как  способности  общих  познаний,  на  которой  настаивал 
Кант. Этого спорного вопроса мы тоже еще коснемся, но пока надо выяснить 
мотивы, под воздействием которых Вольф предложил свою тео- 
 
 
46

рию.  Похоже,  что  его  ведут  языковые  интуиции.  Он  ставит  вопрос  о 
понимании.  Понимать (verstehen) - значит,  уметь  объяснить.  Объяснять - это 
указывать  сущностные  признаки  предмета,  о  котором  идет  речь.  Но 
представление  сущностных  признаков  вещи  есть  ее  отчетливое  познание. 
Значит, «рассудок» (Verstand) — это отчетливое познание вещи, заключает он 
(154). 
Но  как  все-таки  рассудок  связан  с  общими  познаниями?  Вольф 
несколько  двусмысленно  трактует  этот  вопрос.  С  одной  стороны,  он  прямо 
указывает на то, что отчетливыми могут быть не только общие понятия, но и 
иные  мысли (486: 152). Это  значит,  что  сфера  рассудочного  познания  шире 
области  общих  понятий.  С  другой  стороны,  Вольф  и  вольфианцы  говорили, 
что  общие  понятия,  как  ничто  другое,  придают  отчетливость  нашему 
познанию.  В  самом  деле,  знание  сходства  вещей,  являющееся  источником 
общих понятий, лучше всего оттеняет их различия, помогает обратить на них 
внимание,  а  значит - отчетливо  познать  их.  Имеет  место  и  обратное 
отношение:  отчетливо  постигая  вещи,  мы  можем  легко  выделить  их  общие 
компоненты.  Логично  поэтому,  что  Вольф  называет  рассудок  поставщиком 
«общих понятий, а потому и в целом общего познания» (157). 
Оговорив  главные  моменты  своей  концепции  рассудка,  Вольф  дает 
определение  «чистого  рассудка»  как  такого  познания  вещей,  в  котором  нет 
ничего неотчетливого. Важно, что, по мнению Вольфа, человеческий рассудок 
«никогда  совершенно  не  чист» (486: 156). Чистым  может  быть  только 
божественный  рассудок.  Человеческий  же  рассудок  проявляет  себя  в 
составлении  понятий,  суждений  и  умозаключений.  Обсуждая  эти  темы, 
Вольф,  по  сути,  выходит  за  рамки  эмпирической  психологии  в  сферу 
логических исследований. Еще более чужеродным выглядит рассмотрение им 
(также в связи с рассудком) основ учения о знаках и грамматики. Хотя какой-
то резон в этом есть - так как рассудочные познания лучше всего выражаются 
в  символической  форме,  словно  бы  предуготованной  для  фиксации 
артикулированного  содержания (177), - и  хотя  такой  подход  мог  бы 
понравиться  современным  аналитикам  сознания,  все  же  Вольфу  в  любом 
случае не удается  добиться органичности, что лишний раз свидетельствует о 
некоторой размытости его представлений о границах и задачах эмпирической 
психологии.  Тем  не  менее  совсем  игнорировать  «лингвистические»  и 
«логические»  параграфы  раздела  по  эмпирической  психологии  было  бы 
ошибкой. Дело в том, что в первых проясняется специфика действия рассудка, 
а  во  вторых  обозначается  переход  от  рассудка  к  «разуму» (Vernunft, ratio). 
Разум трактуется Вольфом 
 
 
47

в связи с актами умозаключений, и в духе Лейбница он рассматривает его как 
способность усмотрения связи истин (224). Разум, как и рассудок, может быть 
«чистым». Разум чист, «когда мы усматриваем связь вещей таким образом, что 
можем  связать  истины,  не  привлекая  ни  одного  опытного  положения» (234-
235). 
Как  впоследствии  и  Кант,  Вольф  скептически  относится  к  по-
знавательным  возможностям  чистого  разума — по  той  причине,  что  разум 
смешан у нас с чувствами и поэтому должен подкрепляться опытом (486: 235). 
Впрочем,  сейчас  важнее  отметить,  что  в  контексте  обсуждения  рассудка  и 
разума  Вольф  говорит  еще  о  двух  познавательных  способностях - о 
проницательности и остроумии. Остроумие (Witz, ingenium) Вольф определяет 
как  «легкость  восприятия  сходств» (213), проницательность (Scharfsinnigkeit) 
же связывает со «способностью различения многого в одном» (facuitas in uno 
multa distinguendi). Любопытно,  однако,  что  приведенное  выше  определение 
проницательности (acumen) Вольф дает только в «Эмпирической психологии» 
(491: 148); в  «Метафизике»  же  он  говорит  о  ней  лишь  в  рационально-
психологическом  разделе (486: 527), хотя  в  главе,  посвященной 
эмпирическому  учению  о  душе,  обсуждается  близкое  ей  понятие - 
Tieffsinnigkeit (117). В любом случае, проницательность связывается Вольфом 
с  отчетливостью  познания,  а  значит  и  с  рассудком.  При  учете  данной  им 
дефиниции  проницательности  такая  связь  представляется  даже  неизбежной. 
Более  интересно  указание  Вольфа  на  то,  что  остроумие  предполагает 
проницательность (532). Впрочем,  учение  о  соподчинении  способностей  не 
относится к ведению эмпирической психологии, и логично, что Вольф говорит 
об этом в другом разделе. 
Заканчивая  тему  разума  и  связанных  с  ним  способностей,  нельзя  не 
затронуть  вопрос  о  так  называемом  «аналоге  разума» (Vernunft-ahnliches, 
analogon rationis). Эта  любопытная  способность  проявляется,  по  Вольфу,  в 
«ожидании  сходных  случаев»  и  возникает  из  чувств,  воображения  и  памяти 
(486: 230). Ее  аналогия  с  разумом  состоит  в  том,  что  она  позволяет 
усматривать  связи,  а  именно  связь  наличного  состояния  с  будущим  на  базе 
воспоминания о прошлой последовательности событий. Различие же состоит в 
том,  что  действие  «аналога  разума»  не  подразумевает  отчетливого  познания 
таких  связей (229). Вольф  не  отождествляет  ожидание  сходных  случаев  с 
действием  привычки,  возникающей  вследствие  «частого  повторения 
одинаковых  действий» (322). Такое  решение,  как  мы  еще  увидим,  весьма 
перспективно, но Вольф никак не детализирует его. 
Напомним,  что  в  главе  об  эмпирической  психологии  Вольф  обсуждает 
не только познавательные способности. Он также рас- 
 
 
48 

сматривает  различные  аспекты  эмоциональной  и  волевой  природы  человека. 
Анализ  начинается  с  феномена  удовольствия  и  неудовольствия.  Поскольку 
неудовольствие  трактуется  Вольфом  как  негатив  удовольствия,  нет  смысла 
специально  говорить  о  нем.  Надо  лишь  иметь  в  виду,  что  все  сказанное  об 
удовольствии верно и для неудовольствия, но только с обратным знаком. Это, 
кстати, справедливо и для моральных понятий, имеющих отрицательные кор-
реляты. 
Итак,  удовольствием  Вольф  называет  чувство,  возникающее  при 
созерцании  совершенства: «Когда  мы  созерцаем  совершенство,  в  нас 
возникает  удовольствие,  так  что  удовольствие  есть  не  что  иное,  как 
созерцание  совершенства,  что  отметил  уже  Картезий» (486: 247). Если 
совершенство - не  мнимое,  то  удовольствие  имеет  устойчивый  характер. 
«Удовольствие  постоянно,  когда  мы  знаем  о  совершенстве  вещи,  или  можем 
доказать  его» (249). Поясняя все эти определения, Вольф приводит пример с 
картиной.  Допустим,  она  нравится  нам.  С  чем  это  связано?  С  тем,  что 
изображение похоже на оригинал. Но в этом сходстве и состоит совершенство 
картины.  Значит,  она  нравится  из-за  своего  совершенства,  что  и  требовалось 
доказать.  Объяснение  может  показаться  наивным  и  жестко  связанным  с 
миметическим  пониманием  искусства.  Однако  в  «Примечаниях»  Вольф 
рассматривает  и  другой  вариант:  картина  может  нравиться  из-за  мастерства 
художника.  Но  это  лишь  подтверждает  его  теорию.  Ведь  мастерство - тоже 
совершенство (487: 204-205). 
Поскольку  то,  что  делает  нас  более  совершенными,  Вольф  называет 
«благом»,  то  получается,  что  благо  в  его  созерцательном  представлении 
должно вызывать приятные чувства. Приятное притягивает душу и порождает 
«чувственное  желание» (sinnliche Begierde, appetitus sensitivus). «Заметная 
степень чувственного желания и чувственного отвращения» - «аффект» (486: 
269). Аффекты, будучи психическими феноменами, тем не менее сотрясают не 
только  душу,  но  и  тело,  и  бывают  «приятными», «неприятными»  и 
«смешанными» (270-274). При  этом  нельзя  путать  их  с  удовольствием  и 
страданием как таковыми (271). 
Пока  все  логично.  Но  дальше  возникают  определенные  интер-
претационные трудности. Их природа связана с некоторой двусмысленностью 
вольфовской 
дефиниции 
удовольствия. 
Говоря 
о 
созерцательном 
представлении  совершенства,  он  вначале  не  уточняет,  можно  ли  в  данном 
случае  приравнять  созерцательность  к  чувственности  и  сказать,  что 
удовольствие  возникает  лишь  при  чувственном,  т.  е.  неотчетливом, 
представлении блага? Казалось 
 
 
49 

бы особых оснований для сомнений здесь нет: созерцательное знание вполне 
может  быть  отчетливым
1
,  и,  соответственно,  удовольствие  бывает  как 
чувственным,  так  и  интеллектуальным.  Вольф,  однако,  не  спешит  с  этим 
выводом.  Напротив,  некоторые  его  пояснения  свидетельствуют  о  том,  будто 
он  считает,  что  удовольствие  привносится  в  душу  только  неотчетливыми 
перцепциями. Хотя в §414 «Метафизики» он пишет, что «для удовольствия не 
требуется  отчетливое  познание,  а  лишь  ясное» (486: 252), что  совсем  не 
исключает  тезиса  о  совместимости  отчетливости  и  удовольствия,  но  уже  в 
следующем  параграфе  он  уточняет,  что  даже  если  мы  начинаем  отчетливо 
познавать  совершенство  вещи,  само  приятное  представление  об  этом 
совершенстве остается только лишь ясным (253). Еще более выразительно эта 
мысль  звучит  в §502. Вольф  говорит,  что  примешивание  в  мотивации 
неотчетливых  представлений  к  отчетливым  привносит  в  них  удовольствие  и 
неудовольствие (306). Наконец, в §446 мы читаем, что «удовольствие состоит 
в  созерцательном  познании  совершенства  и,  следовательно,  вызывается 
неотчетливым  представлением  блага» (274). Яснее,  кажется,  и  не  скажешь. 
Проблема,  однако,  в  том,  что  если  принять,  что  удовольствия  порождаются 
только  неотчетливыми  представлениями,  то  становится  не  вполне  понятной 
трактовка Вольфом «разумного желания», или воления. 
Дело  в  том,  что,  по  Вольфу, «воление» (Wollen, volitio) возникает  при 
отчетливом  представлении  блага.  Это  представление  выступает  в  качестве 
мотива  для  человеческой  воли (Wille, voluntas). Но  как  может  оно  быть 
мотивом,  если  благо  не  нравится  нам?  А  если  оно  нравится,  то  можно  ли 
говорить о том, что удовольствие возникает только при смутном восприятии? 
Иногда Вольф действительно рассуждает так, будто отчетливое представление 
блага само по себе является достаточной причиной воления. Но это не очень 
понятно.  Отчасти  трудность  решается  тем,  что  «так  же,  как  наш  рассудок 
никогда  совершенно  не  чист,  так  и  наша  воля  никогда  не  свободна  от 
чувственного  желания» (486: 307). Но,  по  сути,  это  мало  что  меняет.  Может 
быть, Вольф все же действительно полагает, что отчетливое познание блага - 
самодостаточный мотив определения воли? В принципе, в этом тезисе можно 
угадать  контуры  учения  о  бескорыстности  моральных  действий,  которое 
впоследствии развивал Кант. Но даже Кант не отрицал 
 
1
  В §287 «Эмпирической  психологии»  Вольф  ясно  указывает  на 
возможность отчетливого «созерцательного познания» (cognitio intuitiva). 
 
 
50 
 
 
1   2   3   4   5   6   7   8   9




©stom.tilimen.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет