Г. С. Батыгин огюст конт: взгляд из россии



Pdf көрінісі
Дата02.04.2019
өлшемі181.5 Kb.

Г.С. БАТЫГИН

ОГЮСТ КОНТ: ВЗГЛЯД ИЗ РОССИИ

Ред. кол. А.И. Володин; К.Х. Делакаров; С.Б. Роцинский;

Б.М. Шахматов; Ред.-сост. К.Х. Делокаров;

Б.М. Шахматов; Отв. за выпуск Б.М. Шахматов.

М.: Изд-во РАГС, 2000.

Эта скромно оформленная малотиражная книга является фундаменталь-

ным изданием по истории общественной мысли в России. Хотя сборник по-

священ двухсотлетию со дня рождения Огюста Конта (1998 г.) и по замыслу

составителей является  юбилейным, здесь  нет обычных для юбилейного из-

дания  «приветственных»  текстов.  Каждую  из  помещенных  в  книге  статей

можно без колебаний назвать высокопрофессиональной. Это не значит, что

тексты  безупречны. Однако какие бы  недочеты ни содержались в  них, они

являются недочетами специалистов высочайшего класса. Авторы не только

досконально  знают  предмет,  но  и  открывают  неожиданные  философские  и

источниковедческие  головоломки  в  истории  русского  позитивизма.  Поста-

новка  новых  проблем  в  данном  случае  более  важна,  чем  решение  самых

трудных  вопросов  истории  русской  социальной  мысли.  Во  всяком  случае,

после прочтения книги возникают сомнения даже в том, что вчера казалось

хрестоматийно-ясным. Это верный признак хорошей изученности темы.

Рецензируемое  издание  подготовлено  проблемной  группой  «История

отечественной общественно-философской мысли» кафедры философии Рос-

сийской  академии  государственной  службы.  Немногочисленная,  но  влия-

тельная  историко-философская  школа,  на  поддержку  которой  немало  сил

положил  А.И. Володин,  создала  ряд  эталонных  работ,  где  преданность  ре-

меслу  историка,  уважение  к  источнику,  аккуратность  и  непретенциозность

суждений, чувство вкуса и меры сочетаются с широким интерпретационным

кругозором и фантазией, лишь изредка отрывающейся от почвы.

Задача  исторического  объяснения  Конта  и  контизма  в  истории  идей

становится более отчетливой и интересной по мере того, как «позитивизм» в

контовском смысле становится историей. Можно говорить о прозорливости

Конта,  мировоззренческом  значении  его  понимания  научного  разума,  идеи

Человечества,  вообще  о  том,  что  он  имел  в  виду — эта  историко-научная

традиция остается в рамках «критики» или истолкования. «Бессознательный

аксиологизм,  причем  по  большей  части  вульгарный,  пронизывает  отечест-

венную  историографию  русской  мысли», — пишет  в  своей  статье

В.Ф. Пустарнаков (с. 151)

1

. В определенной степени он прав. Иное дело ис-



тория идей, где задача заключается в прослеживании аллюзий, заимствова-

Батыгин Геннадий Семенович — доктор философских наук, профессор, зав-

сектором социологии  знания  Института  социологии  РАН. Адрес: Москва

117218, ул. Кржижановского 24/35, строение 5. Телефон: (095) 120-82-57. Факс

(095) 719-09-40. Электронная почта: batygin@isras.ru

1

Здесь и далее в скобках указываются номера страниц рецензируемого издания.



Обзоры, рецензии, рефераты

167

ний,  конъектур  и  неясных  мест  в  оригинальном  источнике,  обстоятельств,

предшествовавших либо сопутствовавших созданию и  бытованию произве-

дения, восприятию и преобразованию оригинала в тексте-реципиенте. Тогда

жизнь идеи теряет связь с замыслом ее создателя, историческое исследова-

ние  превращается  в  расследование  и  многие  исторические  мифы  рассеива-

ются. Примеры великолепного решения таких задач можно увидеть в рецен-

зируемом издании.

Теоретическое наследие О. Конта и его восприятие в России — тема не

новая. Однако изучение судеб «позитивной философии» ставит перед иссле-

дователями  вопросы,  затрагивающие  методологические  принципы  истории

идей. На этом пути еще предстоит осуществить рациональную реконструк-

цию (в  терминах социологии знания) таких  концептуальных фантомов, как

«позитивизм», «научность», «прогресс» и обнаружить в них такие (в смысле

В. Парето), которые не имеют отношения ни к позитивизму, ни к научности,

ни к прогрессу. Фигура самого О. Конта представляет собой идейную химе-

ру, принадлежащую разным смысловым пластам интеллектуальной истории.

Его жизнь и творчество трактуются и как образец высокого подвижничества,

и в терминах психиатрической диагностики,  и в ряду великих  научных от-

крытий. Дело, конечно, не в самом Конте, а в идее контизма, которая вполне

сопоставима  по  влиянию  с  основными  социальными  доктринами  Нового  и

Новейшего времени. Контизм как факт  новоевропейской интеллектуальной

истории изучен весьма приблизительно, и главная задача заключается в сис-

тематизации источников и обсуждении историографической концепции кон-

товского  учения.  Несомненно,  рецензируемое  издание  является  значитель-

ным вкладом не только в исследование идей Конта, но и в методологию ис-

тории идей.

Книга читается неотрывно. Некоторые статьи имеют преимущественно

реферативный характер и проясняют запутанную картину «первого» позити-

визма, другие поражают своей неординарностью и изысканным интеллекту-

альным  вызовом.  К  последним  относятся,  например,  статья

В.Ф. Пустарнакова «Еще раз о сущности философии русского Просвещения

1860-х  годов  и  впервые  о  его  кризисе»,  где  философия  Просвещения  рас-

сматривается как одна из разновидностей неакадемического, неуниверситет-

ского  стиля  философствования  и  выдвигается  гипотеза  о  том,  что  русское

Просвещение  еще  не  завершилось  (с. 159),  статья  Б.М. Шахматова

«Конт-200»,  представляющая  собой  кажущийся  ироническим  панегирик

Конту  и  своеобразно  иллюстрирующая  проницательный  анализ  знаковой

природы  революционаристской речи  в  другой  статье  Б.М. Шахматова — о

русских переводах публикаций П.Н. Ткачева в газете «Le Toscin» и др. Фи-

лигранно  выполнен в библиографическом очерке анализ дезатрибуции ста-

тей  Лаврова  и  псевдонима В.К. (автора  знаменитой  статьи  о  позитивизме,

опубликованной в «Русском богатстве» в 1889 году)

2

.



2

Казус,  свидетельствующий  о  современном  состоянии  преподавания  истории

социологии в России, заключается в том, что статья В.К. перепечатана в специ-

ально  изданном  для  студентов  сборнике  текстов  «Социология  в  России XIX-

начала ХХ веков» (составители Е.И. Кукушкина и Е.К. Прокудина), где  автор-

ство статьи без видимых мотивов, но уверенно приписано Н.И. Карееву.



Социологический журнал. 2001. № 4.

168

Особый  интерес  представляют  опубликованные  в  книге  исторические

источники.  Впервые  на  русском языке  вышло  в  свет  письмо  О. Конта  царю

Николаю I от 20 декабря 1852 года, в котором пространно излагается «фунда-

ментальная  догма  Человечества,  единственно возможная  основа  новой  рели-

гии».  Фрагмент  этого  уникального  документа  переводился В.И. Яковенко  в

его книге о Конте 1894 года. В рецензируемом издании представлен весь текст

письма в переводе с французского Л.П. Камутенья, под редакцией В.Ф. Пус-

тарнакова  и  с  примечаниями  Б.М. Шахматова.  Публикуется  статья

Г.Н. Вырубова  «Позитивизм и Россия», впервые увидевшая свет в качестве

предисловия  к  русскому  переводу  книги  Э. Литтре  в  Берлине  в  1865  г.  и

ставшая  библиографическим  раритетом,  статьи-прокламации  П.Н. Ткачева

из газеты «Le Toscin» (тоже библиографические редкости).

Самостоятельное значение для академических исследований и препода-

вания  истории  русской  общественной  мысли  имеет  опубликованная

Б.М. Шахматовым русскоязычная «контиана». Известно, сколь трудоемка (и

нередко неблагодарна) библиографическая работа, однако без такой работы

невозможно  даже  подступиться  к  исторической  теме.  То,  что  удалось  сде-

лать Б.М. Шахматову, заслуживает самой высокой оценки. Ни один из ука-

зателей по истории общественной мысли в России не содержит столь полной

коллекции  источников  по  Конту.  Однако  качество  работы  составителя  ос-

тавляет желать лучшего. Досадные недочеты (особенно в оформлении биб-

лиографических  описаний)  не  позволяют  считать  эту  важнейшую  работу

законченной.  «Библиографическая  работа  не  терпит  суеты», — пишет

Б.М. Шахматов. А затем говорит буквально следующее: «Эта библиография

делалась  “к  сроку”  и  потому  не  может  быть  ни  полной,  ни  совершенной».

Далее  указываются серьезные недостатки библиографического списка. Раз-

делы  указателя,  по  всей  вероятности,  тоже  придуманы  «к  сроку»:  сначала

произведения Конта, затем литература о Конте, а далее следуют «Год столе-

тия  со  дня  рождения  О. Конта»,  «Год  столетия  со  дня  смерти  О. Конта»,

«Год 200-летия со дня рождения О. Конта». Здесь неуместно напоминание,

что срок выполнения научной работы диктуется ее выполнением, а не «сро-

ком». Однако можно представить ситуацию, где Б.М. Шахматов — и автор

трех сложнейших статей, и автор примечаний и комментариев к переводам,

и  составитель  библиографии,  и  ответственный  за  выпуск,  и  исполнитель

компьютерного  набора,  и  верстальщик,  и  художник  обложки,  и,  вероятно,

распространитель издания.

Влияние  мыслителя  на  умы  современников  далеко  не  всегда  эквива-

лентно  его  роли  в  истории  науки.  В  статье  К.Х. Делакарова  «Позитивизм

О. Конта,  наука  и  эпоха  Просвещения»  развертывается  тезис,  что  «позити-

визм» в отличие от многих философских систем был ориентирован не столь-

ко на анализ основ познавательной деятельности человека, сколько на пре-

образование общества. В этом отношении контизм близок идеологии актив-

ного разума, утверждающего не ясные и отчетливые истины, а пути исправ-

ления несовершенного мира (с. 4). Если так, то «философия Конта» является

предметом  не  историко-философского  или  историко-социологического  ис-

следования, а истории идеологий и социальных движений. Это совершенно

разные,  хотя  и  сопряженные,  семантические  поля.  В  конце  1930-х  годов,

анализируя становление научных программ XVII века, Р. Мертон показал их


Обзоры, рецензии, рефераты

169

существенную зависимость от протестантской идеи личного спасения и под-

вижничества в миру. В этом, по всей вероятности, и заключается тайна кон-

товской  «позитивной социологии»,  которая столь же близка научной мето-

дологии,  сколь  иезуитский  пробабилизм XVII века — женскому  вопросу.

Кажется,  что  главная  проблема  книги  «Огюст  Конт:  взгляд  из  России»  за-

ключается  в  том,  как  отделить  Конта-философа  от  Конта-пророка  и  мифо-

творца.


Домысливание является неизбежным компонентом истории идей. Исто-

рик должен истолковать смысл и мотив написанного даже в том случае, если

в  текстах  отсутствует  какой-либо  смысл.  Так  получилось  и  с  наследием

О. Конта,  изучение  которого  ведется  преимущественно  в  агиографическом

ключе, вполне позволительном для истолкователя учения. Например, загла-

вие раздела о Конте в одном из лучших российских  учебников  по истории

социологии  содержит  прямую  аллюзию  на  возникновение  античной  траге-

дии и звучит эпически: «Рождение науки из духа утопии». Но трагедия легко

превращается в фарс. Магия дней недели и праздников, алтарь Клотильды,

любовь  как  принцип,  вера  в  факт,  «живые  все  более  и  более  управляются

мертвыми», «жить при ярком дневном свете» и т. п. — все это прецедентные

темы позитивистской речи, несущие на себе выраженный отпечаток профе-

тического  стиля.  Подпадая  под  влияние  профетической  и  агиографической

стилистики,  историк  рискует  утратить  трезвый  взгляд  на  предмет,  а  также

приличествующую этому ремеслу тихую манеру речи. Вполне определенные

следы влияния контизма на историографию контизма представлены в рецен-

зируемом  сборнике,  многие  статьи  которого  пронизаны  неподдельным  во-

одушевлением.  Б.М. Шахматов  пишет,  что  «Огюст  Конт  заслуживает  того,

чтобы спустя почти 150 лет после его смерти в России, когда запретов (сна-

чала царского, потом советского) на издание его сочинений больше нет, все-

таки  были  переведены  и  изданы  хотя  бы  два  главных  его  произведения:

“Курс  позитивной  философии”  и  “Курс  позитивной  политики»”»  (с. 51).

Действительно,  за  весь  советский  период  не  появилось  ни  одной  мало-

мальски обстоятельной книги о Конте

3

. Однако роль запретов здесь не сле-



дует преувеличивать. Место Конта в интеллектуальной истории, в том числе

оценка его значимости как «классика социологии», требуют обсуждения, но

в любом случае жанр панегирика не пригоден. Каждый, кто знает историю

жизни и творчества Конта (хотя бы по книге В.И. Яковенко), не поверит мо-

нументальному  изображению  великого  мыслителя,  «в  течение  десятилетий

преподававшего парижским рабочим математику и астрономию (с. 53), соз-

дателя особой системы высшего образования, создателя универсальной сис-

темы преобразования и организации общественного мнения для достижения

социальной гармонии на принципах симпатии, кооперации, сотрудничества

и любви» (с. 54).

Панегирик, составленный Б.М. Шахматовым, превосходен. Конт и уни-

версальный мыслитель, и деятель, и учитель, и пророк, и социальный мыс-

литель,  и  социальный  критик,  и  идеолог,  и  доктринер,  и  романтик,  и  уто-

пист, и классик в таких науках, как философия, социология и политология,

3

Было бы интересно установить, кто и когда при советской власти запрещал из-



дание О. Конта.

Социологический журнал. 2001. № 4.

170

«или даже политическая экономия», право, этика и т. д. (с. 52-57). Эта сек-

венция впечатляет, но ее нетрудно продолжить в той же риторической мане-

ре: друг детей, женщин, спортсменов, пролетариата, колхозного крестьянст-

ва, народной интеллигенции, великий вождь и учитель всех времен и наро-

дов — Исидор Мари Огюст Франсуа Ксавер Конт. Эта секвенция имен сама

по себе впечатляет. Она воспроизводится и в статье Б.М. Шахматова. Одна-

ко когда задача объяснения жизни идеи в истории неотличима от истолкова-

ния, исследование рискует превратиться в дифирамб или по крайней мере в

точку зрения. Впрочем, Б.М. Шахматов так и написал: он присоединяется к

желающим петь Конту дифирамбы (с. 67). Его увлеченность предметом вно-

сит  в  книгу  неподражательный  эмфатический  компонент:  «Возьмите  речи

Робеспьера  или  Марата,..  речи  Кропоткина  или  Ткачева,..  удалите  из  них

исторические реалии места и времени, если вам это удастся (именно по ним-

то историк их и идентифицирует), и перемешайте, а затем ставьте наугад под

каждой из них любую подпись, — головная боль для любого историка обес-

печена (с. 214-215); «Не хочется трогать лавроведов, но у меня какая-то мо-

рока с ними (лавроведами, точнее, лаврововедами)…» (с. 300); «Вызываю на

соревнование  любого  из  прочитавших  это  примечание…»  (с. 303);  «Во-

первых,  приготовьтесь,  будем  нырять  в  холодную  воду…»;  «Похождения

О. Конта в России».

Но все-таки воодушевляющая речь содержит опасные искушения. Одно

из  них — стремление  скорее  к  подтверждениям,  чем  опровержениям.  На-

пример, Б.М. Шахматов пишет, что не удивился бы, если бы вдруг обнару-

жилась  причастность  М.А. Бакунина  «Позитивистическому  обществу».  В

«Революционном катехизисе» Бакунина указывается на такие, кажется, кон-

товские, идеи, как «отрицание наличности внемирового личного бога», «по-

читание  человечества»,  «индивидуальную  и  коллективную  свободу».  Шах-

матов указывает также на бакунинский текст 1864 года, где говорится о «ре-

лигии  исполнения  предназначения  человечества  на  земле»  и  затем  пишет:

«Никто  не  убедит  меня  без  веских  оснований,  что  не  о  контовой  религии

человечества  здесь  идет  речь»  (с. 60).  Помилуйте,  Борис  Михайлович!  Это

Вы  никого  не  убедите  без  веских  оснований,  что  Бакунин  принадлежал  к

секте контистов. А апелляция Бакунина к «почитанию человечества» являет-

ся, скорее всего, общим «фармазонским» местом в публицистике XIX века.

«Конт»  являет собой  типичный  образец  изготовленной  классики.  Воз-

можно,  весь  сегмент  текстов  повышенной  значимости,  который  принято

именовать  классикой,  является  результатом  социального  конструирования,

во всяком случае, здесь очевидно действие «эффекта Матфея». Что касается

«первого  позитивизма»,  то  необходимо  различить  в  этом  историографиче-

ском  палимпсесте  происхождение  самой  идеи  и  ее  бытование  в  различных

социальных  и  интеллектуальных  средах.  Например,  почему  контизм  полу-

чил столь широкое распространение во многих странах, но не во Франции?

Почему  позитивисты  призывают  философов  ориентироваться  на  данные

опыта,  а  Конт  заявляет,  что  позитивная  философия  характеризуется  преоб-

ладанием  в  ее  миропонимании  социальной  точки  зрения?  Эти  вопросы  по-

ставлены в статье Г.Д. Чеснокова, который считает, что логику  контовской

философии едва  ли следует искать  в желании автора  устранить противоре-

чия  во  взглядах  его  предшественников  (с. 13).  Очевидно,  распространение


Обзоры, рецензии, рефераты

171

контовских идей в массовом сознании интеллектуалов XIX столетия объяс-

няется  не  столько  открытиями  «позитивизма»,  сколько  определенной  вос-

требованностью  его  языка  для  выражения  еще  не  осознавших  себя  умона-

строений  «шестидесятников». Б.М. Шахматов  указывает, что всплеск коли-

чества публикаций Конта и о Конте в России приходится на 1865-1866 годы.

Е.Л. Петренко  в  статье  «Огюст  Конт — сциентист  ли  он?»  находит

изящный выход из историографического затруднения, связанного с тем, что

провозвестник перехода от метафизической стадии развития человечества к

стадии научной с 1845 г. утверждается в мысли, что позитивная философия

должна перерасти в религию. Е.Л. Петренко считает, что для Конта теология

и религия не одно и то же. Теология — это миросистема, философия, а рели-

гия — это чувство общности, целостности, причастности; религия представ-

ляет  своего  рода  оппозицию  не  только  любой  власти,  но  и  всем  системам

морали  (с. 30).  Действительно,  контовская  позитивная  религия — это  не

трезвое  размышление  о  фактах,  а  искреннее  энтузиастическое  единение,

поддерживаемое  культом  Человечества  и,  в  более  узкой  версии,  культом

Женщины. Эти смысловые моменты контовского учения позволяют предпо-

ложить  его  глубокое  сродство  с  протестантскими  идеологиями,  хотя  сам

философ неоднократно заявлял о неприятии индивидуалистических протес-

тантских  доктрин.  Разумеется,  вопрос  о  близости  Конта  католическому  ве-

роучению остается не менее сомнительным.

В статье Г.Д. Чеснокова «Огюст Конт и Французская революция XVIII

века»  внимание  акцентируется  на  историографических  проблемах  контов-

ского  наследия.  Автор  убедительно  показывает,  что  круг  контовских  идей

сформировался  на  основе  критического  осмысления  опыта  Великой  Фран-

цузской революции, в частности, идеи народного суверенитета. Контовский

«позитивизм» являет собой не столько понятное почти всем требование до-

верять  фактам,  сколько  альтернативу  разрушительным  силам  революции,

оправдывающим  себя  метафизическими  фикциями  воли  народа,  свободы,

равенства.  С  точки  зрения  Конта,  смысл  социального  совершенствования

заключается в создании морального социального порядка, скрепленного по-

зитивной религией и культом Человечества. На личной печати французского

мыслителя выгравирована священная формула: «Любовь как принцип, поря-

док как основание, прогресс как цель». Главным компонентом этой триады

является,  несомненно,  порядок,  ведомый  воображаемой  любовью.  В  этом

случае основным вкладом Конта в историю общественной мысли является,

конечно, не «Курс позитивной философии», а «Система позитивной полити-

ки».  По  мнению  Г.Д. Чеснокова,  Конт  увидел  границы  опытного  феноме-

нального  знания,  непостижимость  чувственного  мира  средствами  спекуля-

тивного ratio, он пытался  «создать систему миропонимания и мироотноше-

ния,  возвышающуюся  над  ограниченностью  рассудочного,  эмпирического,

спекулятивного; систему, ориентирующую на поиски нового типа знания о

мире — знания, объединяющего достижения конкретно-научного, философ-

ского,  социального,  религиозного  опыта»  (с. 32).  По  всей  вероятности,

именно личный религиозный опыт — некое энтузиастически-экстатическое

начало,  ведущее  к  единению  человечества, — находится  в  фокусе  контов-

ской философско-религиозной доктрины. Даже  «закон  трех фазисов» пред-

ставляет собой предысторию грядущего неразличенного слияния индивиду-


Социологический журнал. 2001. № 4.

172

альных существ в едином сверхорганизме Человечества. Здесь у Конта нет

явных  предшественников.  Апелляция  к  идее универсального  человечества

И. Канта  не  проясняет  сути  дела.  Истолкование  трансмиссии  контовских

идей в российскую социальную публицистику и общественную науку требу-

ет выхода за пределы философских концепций в область утопических умо-

настроений и протестных движений эпохи. Иначе невозможно понять реак-

цию  образованной  публики,  например,  на  контовскую  идею  ввести  квоту

100 тысяч теоретиков для всей планеты с жалованием 15 тыс. франков в год

каждому. Главой этой корпорации избранных Конт назначил себя. Особенно

примечательна позитивная идея запретить как бесполезные и даже вредные

почти все академические труды. Как ни удивительно, эти предложения ока-

зались созвучными революционным настроениям эпохи.

С одной стороны, легко превратить Конта в провозвестника методоло-

гии  науки.  На  этой  чудесной  метаморфозе  зиждется  исторический  миф  о

Конте как основателе научной методологии. Кажется, это общее место авто-

рами сборника не проблематизируется. К.Х. Делакаров пишет, что Конт стал

апологетом «науки и техники в момент, когда они набирали силу и уже ста-

ли  оказывать  существенное  влияние  на  жизнь  общества»  (с.  6).  С  другой

стороны, если предположить, что контовский позитивизм не имеет никакого

отношения к методологии научного знания, вся картина может предстать в

ином свете. Следует различить методологию науки и миф о научности, со-

провождающий  массовые  идеологии  и  эзотерические  движения  Нового  и

Новейшего  времени.  Позитивистские  рецитации  относительно  научности,

наблюдения и опоры на факты не должны вводить в заблуждение. Во многих

высказываниях  Конта  можно  усмотреть  необычайную  прозорливость,  но  и

этого  недостаточно.  Под  знаком  позитивизма  происходило  развертывание

влиятельных революционных движений в России второй половины XIX сто-

летия.  «Позитивистское»  и  нигилистическое  неприятие  лживых  условно-

стей,  требование  искренности  и  непосредственности  чувства  были  эквива-

лентны  экзистенциальному  заданию  порыва,  разрушавшего  социальные  и

символические  порядки.  В  рецензируемом  сборнике  републикована  статья

Г.Н. Вырубова,  где  содержится  ясная  формулировка  максимы  контизма:

«Научные  познания  суть  самые  могучие  орудия  отрицания — против  них

нет никакой защиты; надо, следовательно, стараться дать их всякому в руки»

(с. 297). Когда чувство возобладало над разумом (необходимая черта любой

ереси), именно позитивизму и материализму — наукам, основанным на «на-

блюдениях», — было суждено стать альтернативой косности и консерватиз-

ма «начетчиков». Требование строить науку на проверяемых и наблюдаемых

фактах предполагает радикальное изменение всей языковой картины мира и

способа  воспроизводства  знания.  Открытие  «факта»  как  конечной  инстан-

ции, устанавливающей истинность/ложность суждения, означало не столько

обнаружение  данной  нам  в  ощущение  аутентичной  реальности,  с  которой

нельзя не считаться в силу ее «данности» и «очевидности», сколько освоение

новой  эпистемической  позиции — возможности  видеть,  слышать,  чувство-

вать  и  говорить  от  первого  лица.  Способность  говорить  языком  научного

факта эквивалентна прерогативе истинного суждения, и этой способностью

наделяется фигура научного материалиста. «Научность» стала новой ценно-

стью, дающей просвещенному человеку право самостоятельно пользоваться


Обзоры, рецензии, рефераты

173

своим умом и судить о вещах на основе собственных наблюдений и невзирая

на  светские  и  духовные  авторитеты.  Именно  наука  должна  восстановить

единство и стабильность распавшегося мира и тем самым сыграть роль но-

вой  (нетеологической)  религии  чувства.  Таковы  основные  идеи  контизма,

воспринятые образованными слоями российского общества. Позитивистское

движение  имело  преимущественно  антиклерикальный  характер  и  несло  на

себе отпечаток самоотверженного подвижничества протестантских револю-

ций.  На  языке  позитивизма  и  материализма  заговорил  российский  «интел-

лектуальный  пролетариат»,  требовавший  права  на  собственное  мнение.

К.Х. Делакаров совершенно прав, когда пишет, что Конт, упразднив тради-

ционного  бога,  вводит  нового  бога — тоталитарный  научный  разум  (с. 8).

Позитивная социология, подменяя традиционную религию, сама претендует

на  «истинную  точку  зрения  человеческой  мудрости».  Поэтому научность

сводится Контом к наблюдению, что, собственно говоря, имеет малое отно-

шение к науке. Научность начинается не там, где вопрос об истинности зна-

ния редуцируется к опыту, а там, где знание становится процедурно воспро-

изводимым и, следовательно, универсальным. Априорное обоснование опы-

та — проблема, детально эксплицированная Кантом, — как будто не замеча-

ется основателем  «первого позитивизма». Поэтому, скорее всего, Конт ста-

вил перед собой задачу, не имеющую отношения к вопросу о возможностях

опыта,  и мнение  о  прямой  преемственности  контианства  и  кантианства

представляется сомнительным. В частности, отсутствие в позитивной фило-

софии гносеологической и критической проблематики послужило причиной

расхождений  с  Контом  одного  из  видных  русских  позитивистов

В.В. Лесевича (с. 98).

Вопрос  о  рецепции  Конта  в  России  требует  преодоления  некоторых

концептуальных  фантомов,  возникающих  вследствие  внешнего  сходства

оригинала  и  его  русской  копии.  Не  исключено,  что  «русский  контизм» —

лишь частный случай преобладавшего в России скепсиса, востребовавшего к

жизни «религию Человечества» и скоро открывшего для себя язык построе-

ния коммунистического завтра. Если так, то «русский контизм» являет собой

результат  определенной  сегментации  и  тривиализации  оригинала,  так  же,

как это произошло, например, с «русским платонизмом». Аналогичным об-

разом  Б.Н. Чичерин  объяснял  популярность  марксистских  идей  человече-

ской глупостью. Скорее всего, каталог бытовавших в русской публицистике

прецедентных текстов Конта свелся бы к чрезвычайно тривиальному переч-

ню. В.С. Соловьев чутко  уловил будущность основных идей Конта: о жен-

ском  элементе,  о  духовном  учительстве  и  увековечении  памяти  историче-

ских деятелей. Действительно, эти идеи, в том числе проблема пола, стояли

на пороге, и социальная мысль ждала «кого-нибудь». В этой связи возникает

вопрос  об  объяснении  форм  рецепции  и  трансмиссии  философских  идей.

Б.М. Шахматов  указывает  на  несколько  видов  историко-философских  кон-

тактов:  знакомство  и  оценка,  распространение  и  трактовка,  применение  и

развитие (с. 62-63). Он считает, что идеи Конта в России прошли через все

стадии взаимодействия (с. 63). Таким образом, восприятие идей описывает-

ся,  по  его  мнению,  тригонометрической  метафорой  синусоиды,  где  по  оси

абсцисс  откладываются  количество  публикаций,  цитируемость,  популяр-

ность  и т. п., а  по оси ординат — «стадии  историко-философского взаимо-


Социологический журнал. 2001. № 4.

174

действия». Знакомство с идеями Конта Б.М. Шахматов датирует 1845 годом,

начало их интенсивного распространения и трактовки относит к 1865 году,

начало применения и развития — к 1868 году, ознаменованному оригиналь-

ными  работами  П.Л. Лаврова,  Н.К. Михайловского,  М.А. Бакунина,

А.И. Стронина,  Е.В. Де-Роберти,  В.В. Лесевича.  Второй  виток  спирали  на-

чинается  в  1874  г.  с  критики  контизма  В.С. Соловьевым  и  В.В. Лесевичем.

Здесь  уже  формируется  традиция  отношения  к  контизму  отечественных

мыслителей. Третий виток, приблизительно с середины 1880-х годов, связан

с формированием российских позитивистских  направлений  в социологии и

праве; четвертый (начиная с 1898 года, столетнего юбилея Конта) знаменует

собой период всестороннего изучения и применения его идей; пятый виток,

после длительного перерыва, начался с 1957 году (со столетней годовщины

со дня смерти Конта) — это период марксистской критики и оценки контова

наследия  (В.Ф. Асмус, Б.М. Кедров,  Ю.Н. Давыдов).  Б.М. Шахматов  счита-

ет, что последний период слишком затянулся (с. 63). Такова «диаграмма по-

хождений» идей Конта в России. Кажется, что «диаграмма» основана на до-

вольно  абстрактных  соображениях.  Во  всяком  случае,  нет  убедительных

оснований для различения «витков», а также интенсивного распространения,

трактовки, применения и развития, критики и т. п. Все это формы историко-

философской работы или рецепции контовской (или псевдоконтовской) про-

блематики в философской литературе и публицистике. Проблема в том, что-

бы  оперировать  прозрачными  различениями.  Здесь  нужен,  прежде  всего,

точный  библиографический  анализ,  помогающий  прояснить  отличие  «рас-

пространения и трактовки» от «применения и развития». Не исключено, что

«трактовка»  может  следовать  за  «применением».  Однако  Б.М. Шахматов

категоричен в своей позиции: он считает, что главными показателями  про-

цесса освоения идей Конта являются не публикации в их количественной и

безличной  характеристиках  и  т. п.,  а  историко-философское  событие,  «со-

бытие конкретное,  своеобразное,  содержательное…  Основным  исследова-

тельским приемом здесь становится анализ, а распространение этого анализа

и  на  специфику  самого  историко-философского  исследования  процесса

взаимодействия  идей  Конта  в  России,  нарастание  методологической  про-

блематики  придают  этому  подходу  историографический  характер»  (с. 64).

Таким образом, проблема объяснения рецепции идей обостряется: есть ли в

инструментарии  исторического  исследования  такой  «анализ»,  который  по-

зволит указать на «конкретное событие», значимое для периодизации и по-

нимания  происходившего.  Такое  «событие»  не  может  быть  установлено

иначе, чем путем отнесения к ценности. Но ценность идей Конта в глазах его

воодушевленных толкователей  и исследователей — не то же самое, что их

ценность  для  участников  исторического  процесса.  Эту  ценность  нужно  об-

наружить  и  описать  обстоятельства  и  мотивы  поведения  участников  собы-

тия. Скажем, стоит потратить рабочее время для просмотра архивных прото-

колов Отделения философии и права АН СССР, а также дирекции Института

философии  за  1956-1957  гг.,  чтобы  усомниться  в  начале  очередного  витка

освоения идей Конта в связи со столетием со дня его смерти. Можно устано-

вить,  например, роль ЮНЕСКО  в столь  неожиданном  для советской фило-

софии мероприятии, выяснить, с чего это вдруг В.Ф. Асмус написал статью

на совершенно чуждую ему тему в одной из самых одиозных газет «Культу-



Обзоры, рецензии, рефераты

175

ра и жизнь», где публиковались указания партии о значимых событиях нау-

ки и культуры. Так или иначе, «диаграмма похождений» идей Конта в Рос-

сии может  быть  прояснена  только  разысканиями  материалов,  но  для  этого

историко-философское  исследование  должно  утратить  свой  философский

характер  и  стать  исследованием  историческим,  оснащенным  детальной  ис-

точниковедческой экспертизой. В последнем случае многие «историографи-

ческие» проблемы перестанут быть проблемами, в том числе спиралевидный

характер ритмики и рисунка «похождений Конта в России».

Б.М. Шахматов  глубоко  и  точно  формулирует  одну  из  наиболее  слож-

ных проблем истории идей, когда говорит о трансляции, «иновещании Конта

и  Кº на  Россию  на  языке  ее  аборигенов»  (с. 64),  и  разделяет  трансляцию  и

взаимодействие  идей. Здесь вопрос о внутреннем состоянии  воспринимаю-

щей стороны взаимодействия (=России) становится центральным. Речь идет

о положении философии в русском обществе, исторические условия, рамки

и традиции историко-философского процесса (с. 65). Б.М. Шахматов счита-

ет, что появление и распространение контизма совпало с зарождением и раз-

витием  самостоятельной  философской  жизни  в  России.  «Позитивизм  стал

естественным элементом этой самостоятельной философской жизни как раз

потому,  что  способствовал  этой самостоятельности,  несмотря  на  то,  что

издание в России и ввоз в нее сочинений Конта были под запретом в сово-

купности больше века,— пишет Б.М. Шахматов. — Контизм не только спо-

собствовал  философскому самоопределению России,  он  способствовал  вы-

ходу  отечественной  философской  мысли  на  мировую  арену,  сделав  ее  ча-

стью  международной  философской  жизни»  (с. 56-66). Эта  гипотеза  должна

быть поставлена под сомнение. Кажется, позитивизм в его контовской вер-

сии нимало не повлиял на философские программы современности. В ситуа-

ции,  когда  кафедры  философии  в  европейских  университетах  пустовали,  и

образованная молодежь стремилась к естественным наукам, позитивизм был

артефактом, хотя и заметным. Конт (вместе с Бюхнером, Боклем и Спенсе-

ром) был востребованы прежде всего теми, кто резал лягушек и верил опы-

ту.  Но  по  глубине  и  систематичности  категориального  аппарата  контизм,

конечно, не шел ни в какое сравнение с классической философской традици-

ей, которая уже была укоренена в России. Все-таки открытие, что теологиче-

ские  верования  и  метафизические  абстракции  преодолеваются  наукой —

еще  не  философия.  Точнее  говорить  о  влиянии  контизма  (и  позитивизма  в

целом)  на  русскую  общественную  мысль  и  «практическую  философию»,  в

том  числе  широко  распространенные  оккультные,  по-своему  позитивист-

ские, увлечения русской интеллигенции, которая без особых трудностей пе-

реходила от позитивизма к марксизму, затем к идеализму и опять к марксиз-

му на новом витке диалектической спирали.

Противодействие позитивизму в русской философии рассматривается в

информативной статье С.Б. Роцинского «Вл. Соловьев и О. Конт: через кри-

тику — к конвергенции». Речь идет, прежде всего, о магистерской диссерта-

ции В.С. Соловьева «Кризис западной философии» (1874 г.) и последующей

полемике между «априористами» и позитивистами, а также эволюции взгля-

дов Соловьева на философию Конта (доклад «Идея человечества у Августа

Конта» на собрании Философского общества при Петербургском универси-

тете  7  марта  1898  г.).  В  диссертации  В.С. Соловьева  предлагается  синтез


Социологический журнал. 2001. № 4.

176

содержания знания, его формы и сущего, которое постигается актом веры, то

есть  априорной  уверенности  в  существовании  воспринимаемых  вещей.  То-

гда позитивное знание становится лишь одной из сторон процесса познания.

В  докладе  1898  г.  В.С. Соловьев  акцентирует  внимание  на  «Системе  пози-

тивной политики» — именно в сочинении основателя позитивизма о «новой

религии  человечества»  В.С. Соловьев  обнаруживает  «зерно  великой  исти-

ны» — идею Человечества  как  единого  вселенского  организма,  живого  су-

щества, живой, действительной целостности, противостоящей холодной ма-

шинерии  государственных  и  гражданских  порядков.  Следует  отметить,  что

«зрелое»  соловьевское  прочтение  Конта  в  1898  году  нельзя  считать  более

аутентичным, чем критическое «магистерское» прочтение 1974 года, когда в

центре внимания молодого русского философа находился «закон трех фази-

сов».  Между  «Системой  позитивной  политики»  и  «Системой  позитивной

философии» имеются принципиальные различия, главное из которых заклю-

чается в том, что  «Человечество» востребует некоторого субъекта, скажем,

верховного толкователя идеи человечества, и этот великий герменевт имеет

абсолютную  прерогативу  эпистемического  и  ценностного  суждения  перед

суждением  индивидов,  которые  даже  не  обладают  собственным  («целост-

ным») существованием, но лишь принадлежат Великому Существу, как точ-

ки принадлежат линиям и плоскостям. Мысль о «точках», «линиях» и «плос-

костях»  более  всего  импонировала  позднему  В.С. Соловьеву.  Впрочем,  по

В.С. Соловьеву,  некоторые  «точки»  имеют  большее  значение,  чем  другие

народы и даже расы. С.Б. Роцинский, кажется, не придает значения основной

причине «конвергенции» В.С. Соловьева и контовской «религии человечест-

ва», причине, связанной не столько с переосмыслением философии О. Конта

поздним  В.С. Соловьевым,  сколько  с  его  переосмыслением  собственного

философского задания. К этому времени русский мыслитель уже был увле-

чен  «магическим  вихрем»  теософической  любви,  находился  в  «обмороке

духовном» (Г. Флоровский) и думал о собирании вселенной во имя ее избав-

ления  от  тления  и  смерти.  Имперсонализм  становится  здесь  главным  на-

правлением философствования. В «Оправдании добра» под личностью име-

ется в виду не субстанциальное «Я», а некоторая бесконечность поиска, про-

явления и осуществления добра. Таким образом, В.С. Соловьев  приходит к

внеличностному пониманию сознания. Во всяком случае, философствование

позднего В.С. Соловьева уже нельзя рассматривать как личностно ориенти-

рованный  процесс.  Конвергенция  гностической  идеи  «Третьего  Завета»  и

позитивизма,  «Софии»  и Grand Être представляет  собой  один  из  идейных

фантомов, которыми так насыщен рубеж XIX и ХХ столетий. Удивительна

вполне  серьезно  проводимая  С.В. Роцинским  параллель  между  Софией,



Grand Être,  подтверждением  римским  первосвященником  «беспорочного

культа мадонны» (так в тексте) и древним культом вечно-женственного на-

чала в русской иконописи XI века (с. 82).

В ряде опубликованных в сборнике исследований рассматриваются от-

дельные фрагменты картины «русского контизма». Э.Я. Мозговая в статье о

двух  русских  контианцах — В.В. Лесевиче  и  К.Д. Кавелине — освещает

дискуссию о позитивизме в 1860-1870-е годы. Эти дискуссии придали «рус-

скому  контизму»  систематизированный  характер.  В.В. Лесевич  считал,  что

Конт  порвал  связь  с  Кантом,  стремился  развить  гносеологическую  пробле-


Обзоры, рецензии, рефераты

177

матику в контизме и превратить его в «критический реализм». Стремясь со-

единить Конта с Кантом, В.В. Лесевич пришел к Авенариусу и Маху. Версия

позитивизма,  развивавшаяся  К.Д. Кавелиным,  основана  на  акцентировании

индивидуального  психического  мира  личности.  Обсуждению  соотношения

психологии  и  социологии  посвящена  полемика  К.Д. Кавелина  и

И.М. Сеченова. Статья Б.Д. Цыренова посвящена влиянию «первого позити-

визма» на формирование мировоззрения П.А. Кропоткина. В статье просле-

живается удивительное «избирательное сродство» анархизма и «научности»,

которая, по всей вероятности, выполняла роль базовой метафоры для народ-

нического  мировоззрения.  Наука,  где  начальной  и  конечной  инстанциями

является опыт, а не авторитет, стала основополагающей ценностью образо-

ванной  молодежи  того  времени.  Поэтому  научное  обоснование  анархизма

было  необходимым  шагом  в  формировании  воззрений  П.А. Кропоткина

(с. 111).  В  статье  Т. Симосато  о  несостоявшемся  диалоге  П.Н. Ткачева  и

П.Л. Лаврова  проводится  аналогия  между  общественно-политической  си-

туацией в России 1990-х годов ХХ века и ситуацией конца XIX века. Автор

рассматривает, в частности, систему «разумного эгоизма», который предпи-

сывал русскому интеллектуалу определенный «хабитус» — не только науч-

но мыслить, но и жить научно. Значительную часть работы занимает пере-

ложение фуколтианских идей о репрессивной функции наказаний.

В  парадоксальной  и  лаконичной  статье  В.Ф. Пустарнакова  «Еще  раз  о

сущности философии русского Просвещения 1860-х годов и впервые о его

кризисе» обсуждается проблема принципиальной важности — русское Про-

свещение. По мнению В.Ф. Пустарнакова, Просвещение как форма перехода

от  добуржуазных  отношений  к  буржуазным  имеет  стадиальный  характер.

Главное здесь — надклассовость, общечеловечность великих утопий, примат

ценностного  над  познавательным.  Поэтому  философия  Просвещения  есть

одна из разновидностей неакадемического, неуниверситетского стиля фило-

софствования  (с. 159).  Просветительская  философия  неразрывно  связана  с

моралью,  политикой,  юриспруденцией,  общественной  практикой,  которые

нуждаются  в  новом  языке.  Такой  язык  мог  утвердиться  только  в  борьбе  с

метафизикой.  Нельзя  без  существенных  оговорок  принять  точку  зрения

В.Ф. Пустарнакова,  который  считал,  что  век  русского  Просвещения  не  мог

наступить  раньше  1840-х  годов  и  получил  наивысшее  развитие  в  мировоз-

зрении  шестидесятников,  а  «естественные  науки»  выполняли  роль,  анало-

гичную роли «естественной» религии и «естественного права» в британском и

французском  Просвещении XVII-XVIII веков.  Такой  взгляд  на  периодизацию

русской интеллектуальной истории в корне меняет классические представления,

и требуются дополнительные аргументы в пользу тезиса, что русским просвети-

телям был свойственен культ разума, а у народников возобладал культ чувства и

на первое место выдвинулся «революционный инстинкт». «Чувствования чело-

веческого сердца» наряду с руссоистским «состраданием» были в полной мере

освоены еще екатерининским веком, и с тех пор их образцы постоянно вос-

производились русской литературой. «Чувства» в русской интеллектуальной

истории  (равно  как  и  западноевропейской)  были  неотделимы  от  «разума».

Идеи Конта равно воздействовали и на умы, и на сердца.

Ряд материалов сборника посвящен конкретным историко-философским

разысканиям, в той или иной мере связанным с позитивистской традицией в


Социологический журнал. 2001. № 4.

178

русской  философии.  В  великолепной  источниковедческой  работе

Б.М. Шахматова  анализируются  статьи  П.Н. Ткачева,  опубликованные  во

французской  газете  «Le Toscin»,  исключительно  неординарные  выводы  со-

держатся  в проведенном  Б.М. Шахматовым  «парном»  исследовании

П.Н. Ткачева и П.А. Кропоткина в связи с их работами о Великой Француз-

ской  революции.  Речь  идет  о  том  компоненте  современной  истории  идей,

который  разрабатывается  «теорией  дискурса»  и  связан  с  изучением  семио-

тики  публичного  текста.  Б.М. Шахматов  обнаруживает  близость

П.Н. Ткачева и П.А. Кропоткина в их героическом предназначении, порож-

дающем  театральность  «как  некую  сигнальную  систему,  без  которой  взаи-

модействие  героев  и  публики  не  будет  достаточно  результативным  или  не

будет совсем. Поставив себя в положение героев, революционеры вынужде-

ны говорить и действовать, повинуясь законам героического жанра» (с. 199).

Очерчивается исключительно важная для исторической социологии и теории

массовой коммуникации проблема описания героев, правил поведения рево-

люционеров, моральных кодексов и т. п. Б.М. Шахматов пишет об эволюции

героического в истории, его вырождении в мифологию и политическую пуб-

лицистику,  стадном  синдроме  революционного  героизма,  который  требует

заключения  в  коммуникативную  рамку  (сцену,  журнал,  газету),  высвечен-

ную  софитами  общественного  внимания  для  публики  (отсюда  синдром

«пламенных  революционеров»),  и  указывает  на  ключевой  для  понимания

судеб контовского учения в России вопрос о дискурсивной природе револю-

ционной публицистики: «Общественная мысль как до-, около- и посленауч-

ная  по  своей  природе  генетически  предшествует  науке  и  структурно  обни-

мает,  пеленает  ее,  стремится  окрашивать  ее  в  свои  тона.  Общественная

мысль и наука постоянно конфронтируют, хотя постоянно маскируются друг

под друга» (с. 298). Б.М. Шахматов различает «мысль в себе, мысль как сло-



во,  революционную  концепцию,  или  доктрину»  и  «мысль  вне  себя,  мысль

для других, мысль как действие, как поступок, призыв, речь, прокламацию и

т.п.»  (с. 213).  Подобная  раздвоенность  присуща  не  только  революционной,

но  и  любой  публичной  убеждающей  речи,  связанной  с  проповедью  ценно-

стей. Задача Б.М. Шахматова заключается в том, чтобы установить социоло-

гическую схему, по которой развивалась революционная мысль. Такая схема

обнаруживается  в  триаде  «сценичность — популярность — популизм»,  и

автор  имеет  основания  считать  статьи  П.А. Кропоткина  и  П.Н. Ткачева  в

газете  «Набат»  политическими  «хитами»  (с. 214).  Клишированность —

судьба любой революционной идеи.

Уникален  публикуемый в сборнике  «манифест»  Г.Н. Вырубова — ста-

тья  «Позитивизм  и  Россия»  (предисловие  к  русскому  переводу  книги

Э. Литтре «Несколько слов по поводу положительной философии», 1865 г.).

Предыстория «манифеста» относится примерно к 1860 году, когда Л. Помье,

ученик Конта и друг Литтре, затем преподаватель Александровского лицея,

рассказал  ученикам  старшего  класса  Григорию  Вырубову  и  Евгению  Де-

Роберти  об  «ультранецензурной»  философии  Конта,  увлекая  их  не  только

блеском  формы,  но  и  ясностью  мысли.  Именно  Г.Н. Вырубов  и  Е.В. Де-

Роберти  стали  главными  проводниками  идей  позитивизма  среди  русской

образованной публики. Публикуемый в сборнике «манифест» русских пози-

тивистов, несомненно, должен быть включен в хрестоматию по истории рус-


Обзоры, рецензии, рефераты

179

ской философии. Статья Б.М. Шахматова «Стартовый манифест российского

позитивизма» выходит за рамки комментария. В ней ставятся методологиче-

ские 


вопросы 

принципиального 

значения. 

Позитивизм, 

пишет

Б.М. Шахматов, заявил о себе не только как система философская или сис-



тема знания вообще, не только как система общественной мысли, но и сис-

тема общественной жизни. Позитивизм — это сложносоставное учение, при-

званное воплотиться в определенных общественных формах, и определенное

движение или партия, призванная воплотить в определенных общественных

формах  это  учение  (с. 263).  Фактически,  «русский  контизм»  вращается  во-

круг нескольких метафор: закона трех фазисов, приоритета опытного знания,

классификации наук, где высшей является социология, религии Человечест-

ва. Все эти пункты отчетливо изложены в письме Конта императору Нико-

лаю I. Статья Г.Н. Вырубова, одного из самых ярких последователей Конта в

России, развертывает идею позитивизма как руководящей философии, руко-

водящего  мировоззрения,  руководящего  нравственного  и  социального  уче-

ния и, наконец, как программу реформирования России. Не только содержа-

ние, но и форма «программных речей» удивительно клишированы, наполне-

ны типичными оборотами мобилизующей речи и массовой пропаганды. Это

общее  стремление  к  расколдованию  мира,  отрицание  сверхъестественной

воли на земле и на небе, убежденность в высшей ценности личной свободы

и, одновременно, предопределенности некоторого избранного меньшинства

к спасению составляло пафос движения за ниспровержение порядков, осно-

ванных на силе власти и авторитете книжного знания, коль скоро последнее

имеет священный характер. «Опыт» как альтернатива деспотизму книжных

истин не ставился под сомнение. Собственно говоря, «первый позитивизм»

не философское учение, а энтузиазм «нового человека», обнаружившего не-

соответствие  мира  своим  требованиям.  Разделение  знания  на  священное  и

профанное  предполагает,  что  есть  недоступная  личному  опыту  инстанция,

она  же  и  определяет  смысл  бытия.  А  самодостаточное  профанное  знание

опирается на веру в то, что тайна может быть превращена в проблему, а мир

просвечен пытливым разумом, — тогда образованность становится главным

условием спасения.

Выход в свет сборника «Огюст Конт: Взгляд из России» свидетельству-

ет о высоком качестве исследований, проводимых проблемной группой «Ис-

тория  отечественной  общественно-философской  мысли»  в  Российской  ака-

демии государственной службы. Несомненно, эта книга войдет в круг обяза-

тельного чтения по истории русской философии и социологии.



Каталог: upload -> journals


Достарыңызбен бөлісу:


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет