Г. К. Бельгер Алматы: ид «Жибек жолы», 2014. 520 с



Pdf көрінісі
бет7/34
Дата25.11.2018
өлшемі4.05 Mb.
#97125
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   34

ала – 27 и т. д.

Перечислю оттенки масти «қара» – вороной: қара, қарагер, мақ пал 



қара, қара бұйра, сары бауыр қара, шалқұйрық қара, сымпыл қара, 

қоңыр қара, қара төбел, қара қасқа, қара шегір, алаяқ қара, ақбақай 

Казахские арабески

64

қара, аққұйрық қарала, мөлдір қара, қарасұр, алқарагер, аларакөк, 



майда қоңыр, шым қара, тым қара, бұлан қара, қабан құлақ қара ат, 

сүлік қара, ақсауыр қара, қара қоңыр, шымқай қара.

Привет московским горе-экспертам, обеща ющим обучить казах-

скому языку за две недели. Не понимают эти верхогляды-пустобаи, 

что только лошадиный мир едва ли можно познать и постичь за деся-

ток лет.

Все кажется легким, когда ни бельмеса не знаешь.

Необходимо еще отметить, что все очерки-статьи о многогранном 

мире лошади обрамлены эффектными стихами из казахского фолькло-

ра, из древних эпических дастанов, лирико-героических сказов, ле-

генд, преданий, притчей, стихами казахских жырау, расширяю щими 

горизонт мировоззренческих, философских представлений о жизне-

деятельности древнего народа.

Полагаю, что из всего сказанного мож но сделать следующие вы-

воды.


Мир лошади для подавляющего большинства казахов ныне – 

чуждый мир. Многим казахам и сам казах уже чужд. К сожалению, 

нынеш ние казахи от лошади заметно отстранились. На лошади ездят 

все меньше, в скачках-байгах-кокпарах участвуют все реже, откуда им 

знать тысячи и тысячи «лошадиных» слов, если ими в повседневном 

быту не пользуются? Они жал-жая от магазинных соевых сосисок не 

отлича ют, қазы они и во сне не видели, вместо кумы са пьют кока-колу. 

Оторвавшись от лошади, современная казахская молодежь (особенно 

горо жане) удаляется все дальше от казахского мира, от националь-

ной истории, от культуры, от му зыки. Топот лошади, лопотанье ко-

пыт она слы шит разве что в мультфильмах или в батырских сказках. 

Вот этот огромный пробел в казахской космогонии в значительной 

мере восполня ет энциклопедия энтузиаста Ахмета Тоқтабая. Именно 

в этом заключается воспитательная и познавательная значимость его 

исследования.

Труд этот – своеобразный памятник казах ской истории, культуры, 

этнографии, языка и национального Духа. Эта книга одухотворяет 

прошлое нации и вселяет веру и мощь в бу дущее. Эмоциональный и 

эстетический заряд данного исследования огромен, гул конских копыт 

на бескрайних просторах великой Сте пи будоражит душу, заставляет 

сильнее бить ся сердце, и встречный тугой ветер наполняет грудь всад-

ника силой, свободой, ликованьем и торжеством.



Статьи, эссе

65

Именно так я воспринимаю эту книгу-гигант, которая, по мое-



му убеждению, заслуживает са мой высокой научной, гражданской и 

историче ской оценки.



Июль 2013 года

КрУтОе ВреМЯ 

 терниСтыЙ ПУть



Қажығали Мұханбетқалиұлы, давний зна комый, видный казахский 

прозаик, прислал мне рукопись своего нового романа «Тар кезең» 

(«Крутое время»): «Прочти, пожалуйста. Скажи, что получилось? Я 

корпел над этой вещью двадцать лет».

Мне это известно. И, судя по всему, роман этот – главный труд 

Қажығали.

Роман о Сырыме Датове (1712–1802) и его времени, драматиче-

ском и трагическом. О Сырыме бие и батыре, предводителе анти-

феодального и антиколониального народного дви жения степняков 

Западного региона на исхо де ХVIII века. Роман, следовательно, исто-

рический. Так определил его жанр и сам автор. Мне довелось на 

моем веку читать немало казахских исторических романов, о ханах, 

батырах, беках, биях, кедеях разных эпох, и, признаться, отношусь 

к ним с некоторой настороженностью. В них очень много схожего, 

фольклорно-мифического, вымышленного, условно-поэтического и 

маловато конкретного, исторического, фактологического, докумен-

тального. В этих романах, как правило, присутствуют велеречивые 

бии-златоусты; отчаянные храбрецы-батыры, которые, как водит-

ся, «одним махом семерых побивахом»; ханы, в большинстве своем 

мудрые и дальновидные народные заступники, охотно жертвующие 

собой ради чести и достоинства предков, поклонники всемогущих 

аруахов; в этих многоверстных красочных описаниях происходят, ко-

нечно, забавы лихих удальцов, барымта и карымта, умыкание невест, 

бешеные скачки по степному раздолью, искусные интриги, подлости и 

коварства, многодневные пиры-тои, многолюдные поминки-асы, раз-

бои, вопли-кличи «Аттан-аттан! Ойбай-ойбай!»; случается и любовь, 

нежная и трепетная, и прочий восточный антураж, изрядно набивший 

оскомину.



Казахские арабески

66

В подобных исторических романах много эк зотики, но история 



чаще всего и не ночевала. Приступая к чтению исторического романа 

Қажығали, я невольно подумал: «Ну, опять оку нусь в знакомый аляу-

ляй».

К счастью, с первых страниц я понял, что это не так. И обрадовал-



ся. Повествование начинается с приглашения всесильным фаво ритом 

императрицы Екатерины II генерал-фельдмаршалом Григорием Алек-

сандровичем Потемкиным на аудиенцию барона Осипа Андреевича 

Игельстрома, назначаемого генерал-губернатором Оренбургского края. 

Из официальной беседы двух высокопоставленных сановников перед 

читателем романа раскрывается широкая панорама сложных узлов 

отноше ний Российской империи с подданными из дале кой степной 

окраины, все перипетии подспуд ных интриг с казахами, пограничны-

ми воинствующими казаками, с башкирами, мещеряка ми, калмыками 

и прочим вольным и подневоль ным людом, склонным к постоянным 

стычкам, грабежам, склокам и междоусобным войнам.

Такова завязка. Уж больно неспокойно на да леких рубежах не в 

меру разросшейся империи. Мудрено держать в узде строптивых и 

непокор ных. Политика силы зашла в тупик. Старые ме тоды подавле-

ния не срабатывают. Необходимы новые формы управления.

Видно, что историческая фактура в рома не не с потолка взята, не 

из пальца высосана, а зиждется на документах, фактах, точных реа-

лиях, на дотошное, по крупицам, исследова ние которых автор и из-

вел годы самоотвержен ного труда. В романе функционируют крупные 

чиновники из высоких департаментов Петербурга, вершащие боль-

шую политику по удерживанию относительного мира и спокойствия 

среди многоязыких инородцев в закоулках мо гущественной импе-

рии. Об этих лицах дово дилось кое-что читать из разных источников. 

Қажығали, на мой взгляд, сумел выявить, выч ленить самую суть. И 

изложить ее достоверно и убедительно. Понятно, художественно вы-

полнить эту задачу было непросто.

Это касается и сугубо номадической ча сти эпического романа. Я 

имею в виду воссо здание колоритных образов степных воротил, пред-

водителей мятежных родов, конкретных биев и аткаминеров из окру-

жения убедитель ного борца за свободу народа, истинного радетеля 

униженных и оскорбленных, вечно гони мых – Сырыма Датова, осо-

знававшего, что ханское правление в Степи изжило себя, что отны не 

отношения с империей необходимо строить на иной основе, что судь-


Статьи, эссе

67

бу народа следует ре шать не в ханской ставке, не на «Ханском со вете», 



а на великом Совете верных избранни ков самого народа, которые в 

состоянии навя зывать добрую волю заскорузлым чиновникам царской 

администрации. Таковы зачатки степ ной демократии. Такова истори-

ческая миссия Сырыма-батыра, выросшего из бунтовщика в крупного 

политического деятеля, сумевшего в нужный час настроить своих со-

ратников на но вую волну прогрессивных отношений между империей 

и верноподданными, сохранившими дух вольности номадов.

В романе преобладает внутренний дина мизм. Именно из речей и 

размышлений его героев, из долгих многостраничных живых диало-

гов и монологов вытекает динамичная кон цепция сложного, много-

планового произведения, привлекательность его композиции и логика 

действий.

Роман густо населен действующими лицами. Поименно названы 

предводители родов, показаны их взаимоотношения, их речевые ха-

рактеристики, их поступки, их сомнения и душев ные терзания, их 

тяга к справедливости, миру, благоденствию соплеменников, потом-

ков. Монологи и диалоги воспроизведены изящно, согласно культу 

степного речестроя и традицион ного бийского красноречия. Даже рус-

ская речь мирских сановников передана во всех нюансах с подлинно 

казахским шармом.

Я не анализирую роман, не вхожу во все его художественные дета-

ли, решения и своеобразия, я лишь пытаюсь бегло выразить впечатле-

ния о прочитанном. Руководствуюсь при этом, по мере своего разуме-

ния, известным штандпунктом Льва Толстого: «Я давно уже составил 

себе правило судить о всяком художествен ном произведении с трех 

сторон. Во-первых, со стороны содержания – насколько важно и нуж-

но людям то, что с новой стороны открывается художником, потому 

что всякое произведение искусства только тогда произведение искус-

ства, когда оно открывает новую сторону жизни; во-вторых, насколько 

хороша, красива соот ветственно содержанию форма этого произве-

дения; в-третьих, насколько искренне отноше ние художника к своему 

предмету, то есть насколько он верит в то, что изображает». 

Роман Қажығали, думается мне, отвечает этим высоким требова-

ниям. Содержание его важно и нужно своей актуальностью казахам (и 

казахстанцам), строящим свою свободную независимую страну. И оно 

(содержание) вполне соответствует той психической, повествователь-

ной, изобразительной форме, которую выбрал автор в традиционном 


Казахские арабески

68

ключе. И он (ав тор) убежденно верит в то, что им исторически живо 



воссоздано, и в мировидении его отчетливо сказывается его любовь 

(к свободе, достоинству, чести, самоутверждению) и ненависть (к раб-

ству, насилию, двурушничеству, беспре делу).

Именно с такой колокольни я и оцениваю ро ман Қажығали. Ему 

удалось сохранить речевое и поведенческое своеобразие представи-

телей каждого сословия и каждой национальности даже в мелочах, а 

главное – выдержать строй ность и логику повествования.

При этом, полагаю, роман не лишен и очевид ных огрехов. При 

переводе, например, на русский язык (или другой европейский язык) 

наверняка смутит обилие казахских имен, назва ний родов, запутанные 

племенные и клановые отношения, пафосные речи, некоторые повто-

ры, монотонность антуража. Но, видно, автор не о том заботился, а, 

прежде всего, о своем казахском читателе. Тогда и мое замечание на-

верняка беспредметно. И еще куда-то исчезли с арены истории нома-

дов милые казашки-степнячки. Или я их не разглядел? На всех крутых 

этапах своей судьбы они ведь всегда игра ли немаловажную роль.

...Спускаясь с холма, где только что отшу мел «Народный совет» 

старейшин родов, провозгласивший единство, волю и идеалы свобо-

ды, Сырым-батыр задумчиво вглядывается в безбрежную даль, силясь 

сквозь марево веков провидеть будущее своей вольной и могучей стра-

ны. И что ему провиделось-померещилось у холма 1785 года? Может, 

тяжкий и тернистый путь к вожделенной свободе?..



2012 год

дерВиШ, КаКОВа Вера тВОЯ?..

(эссе)

В одной из своих философских притчей («Вера») Тимур Зульфи-



каров вопрошает:

– Дервиш, какова вера твоя?..

Я вздрогнул от этого вопроса. Ясно, что я никакой не дервиш, 

хотя, чудится, моя душа тоже неприкаянно странствует по долинам-

взгорьям, не находя пристанища и утешения на склоне лет. И, каза-


Статьи, эссе

69

лось бы, и у меня должна же быть какая-то вера, даже если я по вос-



питанию и трижды атеист.

Но в чем она, моя вера?

Цитирую Зульфикарова:

«Сказал:


– А я молюсь во всяком храме, который стоит на дорогах моих...

И на всяком камне, если нет храма вблизи...

И на всякой земле...»

Красиво сказано. Мудро, поэтично, всеобъ емлюще. Задумался. За-

думался и вспомнил.

С раннего детства я был отлучен от всякой веры.

Помню бабушку по отцу, Марию-Элизабет Зельцер, строгую, 

суровую, истовую лютеранку. Я ее побаивался. И вся деревня тоже. 

Перед ней робели все мангеймовцы. Все ее дети – пять сыновей и 

две дочери – под натиском нового времени и крутой большевистской 

власти отдалились-отошли от веры, заповеданной предками

Она одна 



осталась верной своей Вере. Мужа, моего дедушку Фридриха, она 

по хоронила еще в голодном 1921 году, а сама умерла за несколько 

месяцев до войны, пере черкнувшей, переломавшей, перемолотившей 

судьбу российских немцев.

Я знавал братьев отца – дядьев Вильгельма, Фридриха, Хайнриха, 

живал у них. Никакой особой тяги к религиозности в их семьях не за-

метил.

 

Возможно, по причине малолетства.



Сохранились кое-какие фотографии той поры, и том числе запечат-

левшая меня, девятимесяч ного, на коленях морщинистой, носатой, во 

всем черном бабушки.

Ну а отец мой, один из первых сельских «комсомольцев», юношей 

вступил в Общество безбожников – билет с немецким текстом, кажет-

ся, сохранился. Звучит устрашающе, пугающе – Общество безбожни-

ков, но было на заре советской власти и такое общество.

Отец бравировал всю жизнь: «Не верю ни в Бога, ни в черта».

Но долгую свою жизнь отец прожил правед но и благонамеренно, 

по высшим нормам нравственности. А от той фразы – о Боге и черте – 

меня почему-то коробило. Мне всегда казалось, что лучше всего их не 

упоминать без особой надобности.

Да и ныне я придерживаюсь такой линии.

Очутившись в казахском ауле в трагические военные годы, я впер-

вые столкнулся со словом «мұсылман».


Казахские арабески

70

Что это за вера и в чем ее суть, я, разумеется, не понимал. Заметил: 



о мусульманстве стара лись в ауле не распространяться. Само это сло-

во было табу.

Даже приветствия: «Ассалаумагалейкум – уагалайкумиссалам» 

избегали, как и разных словечек из Корана. Всякая религиозность, на-

божность считались привилегией древних ста риков.

Так было. Оллахи-биллахи! Пионером-второклассником я играл в 

скетче, разоблачаю щем мулл-невежд. Тогда-то впервые лицезрел пят-

ничный намаз.

Было это в 1943 или в 1944 году. Жили в ауле отчаянно бедно. 

Ныне это невозможно даже вообразить. Люди превратились в тени. 

В чем только душа держалась – не понять. Кто-то верил – тайком! – в 

Аллаха. Большинство – в усатого вождя, великого Ыстеке-Сталина. 

Мно гие ни в кого и ни во что не верили.

Сумрачное время.

В верхней части аула, наискосок от дукена-магазина, жил тихо-

незаметно мулла Елемес. Сухопарый, аскетического вида, бритого-

ловый, жидкобородый, отстраненный человек неопределенного воз-

раста. Несколько раз на дню он в застиранном дамбале и облезлой 

плюшевой безрукавке отправлялся с кумганом в руке на пустырь за 

аулом совершать омовение.

Жил он замкнуто, благочестиво.

И сумерках по пятницам в его убогом доми ке собирались семь-

восемь набожных аульчан, и при чахлом свете лампы-семилинейки 

проходил намаз. Мой дружок Аскар доводился мулле Елемесу даль-

ним родичем, и ему, сироте, дозволялось присутствовать при намазе. 

Аскеру одному слушать долгое бормотание арабских слов было, оче-

видно, в тягость, и он как-то пригласил и меня, инородца-кафира, и 

еще двух балашек-шалопаев. Мы должны были пример но час-полтора 

не шалить, молча сидеть в закутке за печкой.

Я чувствовал себя чужаком, испытывал волнение и страх, рассе-

янно вслушивался в непонятные, но звучные молитвенные сло ва – 

Алла-а, субыхан, ил-ла аллаһ, ир-рахман рахим, аллаһу акбар, рәсула, 

шайтани – в оба глаза смотрел на муллу Елемеса, который на пыль-

ном, старом коврике-жайнамазе клал поклоны, теребил себя за мочки 

ушей, опускался на колени, наклонялся то влево, то вправо, сги баясь 

в пояснице, оглаживал ладонями лицо, бороденку, вставал на ноги и 

вновь опускался на коврик, и самозабвенно бормотал убаюкива ющие, 


Статьи, эссе

71

нескончаемые молитвы. Все телодвиже ния муллы точь-в-точь повто-



ряли сивобородые, плешивые аульчане, которых я знал по имени, вре-

мя от времени провозглашали «Ауминь!».

Люди искренне верили во всемогущество Аллаха, уповали на него, 

молились ему, поми нали всех шеитов, погибших на полях сражения 

с проклятым Китляром, просили облегчить тя желую жизнь аульных 

вдов и сирот, связывали свою горькую участь на земле только с До-

бром, Великодушием и Милосердием Всемилостивого.

Меня этот пятничный намаз в захолустном ауле потряс.

Неужели существует некая Сила, некий не человеческий Разум, ко-

торый руководит поряд ком Вселенной?

Я поведал о моих откровениях и сомнениях отцу.

«Брось! – сказал он решительно. – Все это вы думки бедных и не-

счастных. Я лично не верю ни в Бога, ни в Сатану. Человек должен 

уповать только на себя. Имей в виду!»

Так я и жил. Так и рос.

Внимал отцу и приглядывался к аульчанам.

Вскоре сообразил: их вера неглубока, так себе, постольку-посколь-

ку, на всякий случай, они предпочитали соблюдать некие тради-

ционные каноны, отдаленные мусульманские верования. Говори-

ли почти или чаще всего автоматически: «Бисмилля!», «О, тәңірім, 

қолдай гөр!», «Құдай сақтасын!», «Бергеніңе шүкір», «Бұйырғаны бо-

лар!», «Тәубе, тәубе!», молитвенно оглаживали лица, к месту или не к 

месту произносили какие-то заученные арабские слова, как я позднее 

понял, в сильно искажен ном виде, с аульным, сугубо казахским ма-

камом благодарили Всевышнего за любую трапезу, за всевозможные 

благодеяния, и все это очень походило на некий освященный предка-

ми ритуал.

Вера, как мне показалось, не была истовой, глубокой. Аллаха упо-

минали часто, но по инер ции, всуе.

Таковы были мои аульные впечатления. Позже я в том утвердился 

уже в разных областях необъятного Казахстана. Вера укрепилась в со-

знании у казахов южного края, тех, кто был ближе к узбекам.

Получалось, как по горьковской формуле: ве ришь в Бога – и есть 

Бог, не веришь в Бога – и нет его.

Очень удобная и универсальная формула, как отточенные гегелев-

ские максимы: «Все дей ствительное разумно, все разумное действи-

тельно», «Все на свете объяснимо».


Казахские арабески

72

Получается: уверен в себе – нет Бога; нужда ешься в утешении и 



поддержке – верь в Бога и во всем уповай на него.

Все просто. Непререкаемо. И не обидно.

Формула Максима Горького утешала и впол не устраивала меня. Она 

оставляла нишу для собственного «я». Или лазейку. Не лишала во ли.

А уже во взрослые годы читал и перечитывал дневники Льва Тол-

стого.


Он без конца варьировал тему истинной ве ры, на все лады обы-

грывал Бога, очень старал ся постоянно быть с Богом, верно и пре-

данно служить ему, беспрестанно молился для себя и про себя: «По-

моги, помоги мне не переставать сознавать себя твоим крошечным, 

но все-таки работником, чтобы не прошли это успокоение и радость, 

помоги» (11 декабря 1909 года), внушал себе: «Живу – хорошо, буду 

работать Ему; умру – значит, не нужна больше моя работа» (8 де кабря 

1909 года); старался отчаянно, упорно под чинить свою волю, свой ха-

рактер, свои помыс лы и темперамент одному Богу, оправдывать свое 

бытование высоким служением Ему; все свои деяния неизменно из-

мерять и испытывать своей верой – об этом Лев Николаевич пишет 

едва ли не каждый день в дневниковых записях. Мотив веры пронизы-

вает все его сокровенные, исповедальные признания. Порою кажется, 

что он назойливо изнуряет свою телесную и духовную мощь тяжким 

религиозным испытанием. Он пишет об освобождении от заботы о 

славе людской, убеждает себя, что смерть есть пробуждение к более 

действительной жизни, кается в своих мнимых прегрешениях перед 

Богом, искренне признается в том, что «в 81 год только-только начи-

наю понимать жизнь и жить» (10 декабря 1909 года); борется с разны-

ми соблазна ми, житейской суетой, страстями и сомнения ми: «Во всех 

религиях есть ложь и есть истина. Лжи во всех разные, истина во всех 

одна. Уже по этому одному можно узнать, что в каждой религии ис-

тинно и что ложно» (9 декабря 1909 года).

Я заметил: Лев Николаевич особенно суров и строг к Максиму 

Горькому. И, чудится мне, несправедлив, придирчив, как, впрочем, и 

к Шекспиру, и к Гете, и ко многим другим. Отсутствие четкой религи-

озной веры у Горького его явно раздражает.

«Читал Горького. Ни то, ни се...»

«Вечер читал Мещане Горького. Ничтожно».

«После обеда читал Горького, слабо. Нет главного – чувства 

меры – знаменатель велик».


Статьи, эссе

73

«Вечер читал Горького. Знание народа черносотенного, прекрас-



ный язык, то есть говор людей. Но совершенно произвольная, ничем 

не оправдываемая психология, то есть приписыванье чувств, мыслей 

своим лицам – и все больше героическая, а порою среда исключитель-

но безнравственная. Потом рабское унижение перед наукой».

«Сон, обед, читал Горького».

«Читал после обеда о Горьком. И странно недоброе чувство к нему, 

с которым борюсь. Оправдываюсь тем, что он, как Ницше, вредный 

писатель: большое дарование и отсутствие каких бы то ни было рели-

гиозных, то есть понимающих значение жизни убеждений, и вместе 

этим поддерживаемая нашим «образованным» миром, который выдает 

в нем своего выразителя, самоуверенность, еще более заражающие 

этот мир. Например, его изречение: «Веришь в Бога – и есть Бог, не 

веришь в Бога – и нет его». Изречение скверное, а между тем оно за-

ставило мне задуматься».

«Дома вечер кончил читать Горького. Все воображаемые и неесте-

ственные огромные героические чувства и фальшь. Но талант боль-

шой».

Все эти записи-признания я извлек из дневника Льва Толстого за 




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   34




©stom.tilimen.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет