Г. К. Бельгер Алматы: ид «Жибек жолы», 2014. 520 с



Pdf көрінісі
бет3/34
Дата25.11.2018
өлшемі4.05 Mb.
#97125
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34
Статьи, эссе

25

но разошлись первоначальные пути, и объединить их может только 



смерть, неизбежная и спасительная, так как физическая смерть одной 

половинки окажется духовной гибелью другой. И – наоборот. 

2

Да, и – наоборот. В жизни мы с этим явлением сталкивались 



сплошь и рядом. В нашем нынешнем бытии подобная ситуация обо-

стрилась необычайно. Раздвоение личности оборачивается двуличием, 

лице мерием, двурушничеством. И мы все свидетели таких трансфор-

маций. Нужно только чуточку внимательнее приглядываться к тому, 

что происходит вокруг пов седневно. Самосознание (точнее, види-

мость его) хаме леонски меняется в зависимости от ситуации, от конъ-

юнктуры. Самое скверное: мы к этому катас трофи чески привыкаем. 

3

Одну половинку в нашем конкретном случае зовут Мурат Бей-



сенович Казыбеков; вторую – Марат Бейсенович Казыбеков. Одна 

буковка разделяет их в именах. Но какая буква! Существенная, зна-

менательная, радикальная – сугубо казахская – ұ (для ясности: рус-

ская «у» с поперечиной). Вся увлекательная и поучительная интрига 

крутого повествования построена на динамическом столкновении 

братьев-двойников, бывших некогда единой плотью. Глубокий конф-

ликт между интернациональным «а» и национальным «ұ» – Муратом 

и Маратом. Две половинки – одно целое. Но одно целое – две поло-

винки. 



Речь – поясняю – идет о последнем романе выдаю щегося казах-



ского писателя и ученого Мухтара Магауина. Роман в красочном из-

дании вышел два года назад (на казахском языке) в Праге, где уже 

несколько лет живет и творит писатель. У нас роман был опубли-

кован в журнале, кажется, «Жамбыл», мне же в руки книга попала 

лишь недавно, и я, прочитав ее, посчитал нужным поделиться своими 

впечатлениями с русскоязычным читателем. Перевод еще неизвестно 

когда выйдет. С переводами у нас, в Казахстане, вообще напряженка. 

А читательской аудитории полагается иметь хоть какое-никакое пред-

ставление о том, что происходит на литературной ниве Казахстана. 


Казахские арабески

26

Называется роман в оригинале редким казахским словом «Жар-



мақ». В том краю, где я вырос (Северный Казахстан), этим словом на-

зывалось половинка пшенич ного зернышка, иначе говоря, дробленка, 

ровная часть целого ядрышка. Видно, образование от слова «жарма», 

«жару» – дробленка, доля, часть, осколок, поделить, расколоть, рас-

сечь. Писатель перенес семантику слова на человека, обозначил «жар-

маком» половинку человека – не только физическую, но и нравствен-

ную, духовную. «Жармақ» в данном случае расколотая, раздавленная 

равно пополам человеческая сущность. (На всякий случай решил све-

риться с Далем. Наверняка, подумал, встречу у него либо «жармак», 

либо «ярмак». Не оказалось ни того, ни другого.) Благодаря этому 

удачному и эффективному литературному приему, писатель психо-

логически убедительно и интригующе поведал об острых – полити-

ческих, этнических, социальных – проблемах нашей современности, 

о моральных язвах, разъедающих общество, о нравственных изъянах 

так называемой элиты («елдің игі жақсылары»), незаметно, исподволь 

продавших и предавших прочные устои национальной жизни, нравы-

уклады, испытанные веками и заповеданные предками. 

Именно на этом фундаменте построен конфликт романа, жгуче со-

временного произведения, захватывающего читателя и вовлекающего 

его в орбиту исконных и новоявленных человеческих страстей. 

Роман публицистичен от начала до конца. Ситуации в романе абсо-

лютно знакомы людям моего поколения, они прошли на наших глазах, 

они запечатлены на страницах СМИ недавнего времени, они затраги-

вают те темы и проблемы, которыми мы живем и сегодня. Вот эта ак-

туальность, злободневность и привлекают внимание читателя к этому 

небольшому по объему, но емкому по содержанию произведению. 

Не все, однако, так просто и определенно, как я изложил. Произо-



шло отнюдь не механическое разделение некогда целого, единого. В 

данном случае личности. Получилось не так, чтобы одна половинка 

вобрала в себя все позитивные черты, а другая, антипод, – все нега-

тивные. Все значительно сложней и запутанней, более зыбко и взаи-

мопроникновенно. 

Мурат в повествовании – своеобразное alter ego автора, которого 

широкий читатель неплохо знает и по его произведениям, и по об-

щественному реноме, по характеру и неординарным творческим ма-



Статьи, эссе

27

нерам. И понятно, что автор романа «Жармақ» больше сочувствует, 



симпатизирует своему герою Мурату, принципиальных взглядов уче-

ному, дипломированному историку, страстно, увлеченно изучающему 

давнее прошлое своего народа, доказывающему на основе источников 

разных стран и народов, на основе уникальных, редчайших архивных 

данных, что номады (здесь конкретно кипчаки) отнюдь не были вне 

цивилизации и никак не представляют собой пыль на ветру. Мурат 

с принципиальных позиций занимается историей древних кипчаков, 

попутно разоблачая шовинистические, евроцентристские взгляды од-

них и нигилистические, уничижительные тенденции доморощенных 

«зиялы қауым» – горе-интеллигентов, псевдоученых, квазимудрецов 

разных мастей. Тут он, Мурат, не идет ни на какие компромиссы и 

уступки. И это хорошо понимает его двойник, его вторая половина, 

предпочитающая конкретные земные блага теоретическим, идеали-

стическим представлениям и концепциям. 

Мурат ориентируется на подлинную, чистую и честную науку, 

которая воздает народу должное, вдохновляет, воодушевляет, будит 

совесть и честь, размытые рабской психологией, обстоятельствами и 

вековым гнетом извне. При этом Мурат постоянно помнит, что вто-

рая его половинка, Марат, не просто его антипод, а он сам («өзім»), 

то есть Мурат есть Марат, а Марат – Мурат. Они, обе половинки, со-

знают, что он – это я, а я – это он. Потому и получается диалектиче-

ски, психологически крайне все сложно. Мурат, обстоятельно излагая 

все перипетии своей затяжной борьбы с оппонентами, которым он не 

дает спуску нигде, ни в чем, даже после их земного существования, 

тем не менее, то и дело задается вопросом: он – это я, но я тогда кто? 

В определении трагической участи двух половинок некогда единого и 

целого и сокрыты причины принципиального конфликта. В этом па-

фос романа. 

В глазах изнуренного нищетой, бытовой неус троенностью и оди-



ночеством Мурата его преуспе вающий во всем двойник Марат, удач-

ник, жуир, мерещится счастливчиком, везунчиком, прожигателем жиз-

ни. Марат несказанно богат, сыт, пронырлив, ухожен, купа ется как сыр 

в масле, прекрасно устроен, живет с милой Балжан, первой непреходя-

щей любовью Мурата, растит способ ного, сверхобеспеченного сына 

(которого, кстати, две половинки никак не могут поделить, хотя допод-



Казахские арабески

28

линно известно, что зачат он Муратом), тешит свою плоть и спесь с 



молодкой-токалкой, преуспевает, делает головокружительную карьеру, 

щедро спонсирует Мурата, способствуя ему завершить капитальный 

труд – «Историю кипчаков» – в двух томах – «в тысяча триста сорок 

страниц». Однако Мурата все дальновидные, расчетливые, корыстные 

благодеяния его двойника не прельщают, он скептически относится к 

ним, хотя и принимает его несметные «дары» как закономерную мзду 

за все лишения и перенесенные испытания. 

Жизненная позиция и нравственное кредо Марата, его цинизм и 

авантюризм для совестливого Мурата противопоказаны, неприем-

лемы. Конфликт между двумя началами жизневосприятия, мировоз-

зрения усложняется, углубляется из года в год, пока не входит в не-

преодолимый тупик. Мурат решается на самоубийство, сознавая, что 

только таким образом можно будет пресечь неистребимую, всепогло-

щающую жадность, коварство, карьеризм, подлость, интриганство, 

нуворишское хамство, всецело охватившее разномастных «жармаков», 

отравляющих своим существованием святость жизни и общественный 

созидательный Дух. 

А о чем спор между Муратом и Маратом? Долго описывать. Спор 



идет по всем параметрам общественного и социального бытия. Про-

ще прочитать весь роман, но он пока существует только на казахском 

языке. Не мешало бы быть при этом в курсе творческих и научных кон-

фликтов самого автора, начавшихся еще в 60–80-е годы прошлого века. 

Все эти – мне памятные – перипетии публичных айтысов с драматиче-

ским накалом изложены в романе через восприятие Мурата. Со своей 

колокольни могу подтвердить: все было – кляузы, подметные письма, 

интриги, тайные и явные, коллективные и личные доносы, подлоги, 

инсинуации, наговоры, преследования, наветы, оргвыводы. Все эти ис-

пытанные оружия тотальной сис те мы были пущены в ход ради эгои-

стической цели, мелкой, низменной корысти, недостойных интересов. 

Мурат прошел через все эти испытания, с честью одолел многие 

преграды. В числе тех, кто иезуитски травил молодого вольнодумца-

историка, находились и ответственные работники ЦК КПК в лице 

«горе-активиста», не в меру ретивого «большайбека» Нуркана Жан-

гельдина, хитрого и коварного Нурмаша Сатарова, умного и верткого 



Статьи, эссе

29

Ивана Мокеевича Есенгалиева, историка-чинуши, сумакая-слизняка 



Алдабека Каражуманова, малообразованного интригана, шумливо-

го поэта-депутата Муштара Маканова (таковы определения героя 

«Жармақа»), разных верноподданных власти и прислужников извест-

ной сверхбдительной организации. Прототипы этих отнюдь не слав-

ных азаматов (их имена и фамилии лишь слегка изменены) моему по-

колению хорошо известны, и Мурат (и сам автор, конечно) беспощад-

но разоблачает их позорные в глазах потомков деяния. 

Марат, второе «я» Мурата, в сущности, является их достойным 

продолжателем, но уже современной генерации, то есть более бога-

тым, нахрапистым, циничным, подлым, коварным, расчетливым, юр-

ким и хватким. 

Тотальная подозрительность, нетерпимость к ина комыслию, не-



дозволенность идти непроторенной до рожкой, беспощадность в рас-

праве с теми, кто позволяет себе думать не так, как положено, как 

определено сверху, всеобщий контроль над духовностью, настойчи-

востью в истреблении малейшей самостоятельности, сознательное 

вытравление-подавление малейшей вольной мысли, служение Мамо-

не – все это с лихвой изведал центральный герой «Жармақа», и все 

эти родовые приметы недавно обрушившейся системы ловко, иными 

способами и мерами внедряются в сознание тех, кто ныне искренне 

полагает, что обрел независимость. 

Да, вожделенную независимость он обрел, но стал рабом ново-

го культа наживы, разъедающего, как ржа, здоровую ткань общества. 

Историк Мурат яростно срывает маски с тех, кто рядится в «ново-

го казаха», кто считает себя подлинным хозяином рыночной стихии, 

вершителем людских судеб, мерилом бытия, где все продается и по-

купается, где в развале нравственные устои, где приоритеты отданы 

лжи, фарисейству, рвачеству и лиходейству, где в фаворе проходимцы 

и юркачи. 

Автор цену себе знает. Он издал около 60 книг. Собрание его со-



чинений составляет 13 томов. Теперь он помышляет о 17-томном со-

Казахские арабески

30

брании. Он лауреат всевозможных престижных премий. У него на все 



есть свой оригинальный взгляд. Независимый борцовский характер. 

Потому и нет недостатка у него ни в поклонниках, ни в противниках. 

Выражается снайперски круто, резко, принципиально. Он говорит: 

«Я». Двухтомник о себе так и называется. Кое-кого это раздражает. 

Считают, слишком самоуверенно, дерзко, хвастливо. Я так не считаю. 

Мухтару такая манера к лицу. Я – это Мухтар Магауин. Его жизнь, 

судьба, душа, ментальность, нрав, излюбленные взгляды. Я – это толь-

ко он. И никто более. Художник, личность имеет право говорить о 

себе: «Я», «Я сам». 

Под стать автору и герой «Жармақа». Историк. Мыслитель. По-

лемист. Борец. 

10 


Знакомый коллега отозвался кисло: «Да, читал. Любопытно. Но 

это не художественная проза». Я насторожился: «А что?» «Голая пу-

блицистика», – после довал ответ. Ну и что? Я знаю: признанные пи-

сатели прошлого и настоящего на склоне лет стыдятся писать «худо-

жественное», вымышленное, предпочитая писать «голую» правду, 

поучения, гаклии-назидания, философские прит чи, миниатюры.

Верно: «Жармақ» публицистичен, злободневен, полемичен. Для 

меня эти качества – достоинство. Меня это привлекает, занимает, за-

ставляет задуматься, пристально всматриваться в недавнее прошлое, и 

не во всем приемлемое настоящее настраивает на критическую волну, 

на раздумья о будущем. С точки зрения национального и общечелове-

ческого. Это – роман-раздумье, роман-эссе, роман-полемика. 

Так я его воспринял. 

Он, роман, сильно привязан к нашему конкретному времени, к на-

шему обществу, к сугубо нашим проблемам, в нем преобладает color 

lokal. Но его проблемы характерны, пожалуй, всем независимым стра-

нам. Он неравнодушно затрагивает больные стороны общественного 

развития. Он, думаю, прозвучал бы актуально и на других языках. Он 

выходит за рамки сугубо национального явления. 

Так мне показалось. 



2009 год

Статьи, эссе

31

«КОран и ПУШКин»



1

Так назвал свою новую книгу известный литературовед, эссеист, 

культуртрегер, исследователь Сауытбек Абдрахманов (Астана: Елор-

да, 2006. 22 п. л. Тираж 2000 экз.). В книгу вошли четыре его очерка-

эссе, посвященные творчеству Пушкина на фоне казахской истории, 

культуры, ауры, ментальности, переводческого искусства, осмысления 

и постижения русского гения. Очень своеобычный ракурс видения ка-

захского пушкиниста.

Эссе-исследования, составившие книгу, – «Коран и Пушкин», 

«Наш Пушкин», «…Поехал я в Уральск», «Вер бана ат» (тюркизмы 

в произведениях А. С. Пушкина) – мне знакомы по их казахскому 

вариан ту, публиковавшемуся в разные годы в средствах массовой 

информации, а «Наш Пушкин» – также по отдельному изданию. 

 Публикации эти вызывали живой интерес у читателей и стали, можно 

сказать, культурным событием. Казалось бы, о творчестве Пушкина 

сказано буквально все. Думалось, можно разве что говорить в сопо-

ставительном плане о новых переводах или перелопачивать в лучшем 

случае по-своему давным-давно известные истины.

Ан нет! Сауытбек своей основательностью и дотошностью, сво-

им незамыленным взглядом на традиционную пушкинистику сумел 

заинтересовать, удивить, заинтриговать, заставил со-размышлять, со-

чувствовать и глубже вникнуть в суть объекта. Помню звонок ныне 

покойного Калтая Мухамеджанова: «Читал Сауытбека? Апырай, какая 

глубина, всеохватность, точность! Ғажап!»

Это действительно так. С любовью и душевным трепетом размыш-

ляя о Пушкине, об Абае, об Ауэзове, о переводческих шедеврах, о 

подводных камнях на пути постижения иноязычного гения, о высоком 

духовном родстве и взаимопроникновении титанов духа, казахский 

исследователь продемонстрировал столь широкие познания, такую 

исследовательскую страсть и хватку, такой отточенный профессио-

нализм и мудрость рассуждений, что диву даешься и возрадуешься 

высокому уровню цивилизованности нации. Нет, недаром Сауытбек 

Абдрахманов, как сказано в аннотации к книге, за работы в области 

пушкинистики удостоен медали «Ревнителю просвещения» Академии 

российской словесности.


Казахские арабески

32

Повторюсь: все его очерки-эссе я прочитал в свое время по-казах-



ски, в этой же книге они воссозданы добротным и доступным (не 

квази ученым) русским слогом и в расчете на двуязычного читателя 

проиллюстрированы переводческими примерами на казахском языке. 

Это придает книге особенный шарм.

Основное исследовательское кредо Сауытбек в эссе «Коран и Пуш-

кин» определил предельно четко: «Нет ничего зазорного в том, если 

мы в новом тысячелетии уже не будем ограничиваться только заботой, 

мыслями о родной нации, а, находясь в когорте цивилизованных на-

родов планеты, по мере своих сил и возможностей будем вносить свой 

вклад в мировые процессы, влиять на общечеловеческие явления, по 

крайней мере, стремиться к этому».

Задача достойная, цель посильная. И своей книгой Сауытбек это 

показал грациозно.

2

Очерк-эссе «Коран и Пушкин» основан главным образом на ана-



лизе двух стихотворений Пушкина – программное, боговдохновенное 

«Пророк» («Духовной жаждою томим») и «Подражания Корану». 

Сауыт бек убеждает, неслучайно русский гений в трудный период 

 своей жизни обращался к Корану, который знал глубоко: «В пещере 

тайной, в день гоненья, читал я сладостный Коран».

Меня поразил такой факт: оказывается, по утверждениям специа-

листов, в произведениях Пушкина на тему Корана охвачены положе-

ния 33 сур из имеющихся 114 в священной книге. В книге «Коран и 

Пушкин» приводятся эти положения из сур Аль-Бакара, Аль-Имран, 

Аль-Аграф и утверждается со ссылкой на литературоведа С. Фомиче-

ва, что к октябрю 1824 года у Пушкина имелся французский вариант 

Корана (перевод М. Савари). Автор сопоставляет мотивы Корана со 

строками «Подражания Корану» и выявляет общие тенденции, струк-

туры, переклички и реминисценции, параллели. При этом свои на-

блюдения Сауытбек подкрепляет исследованиями русских, татарских, 

азербайджанских литературоведов. Должно быть, неслучайно «Про-

рок» был впервые переведен еще в 1915 году Кошке Кеменгеровым. 

Вывод казахского пушкиниста: «…гениальный Пушкин, скром-

но называя цикл этих стихов «подражаниями», демонстрирует свое 

огромное уважение к Корану, преклонение перед Богом. И это очень 

сильный пример».


Статьи, эссе

33

3



«Наш Пушкин» – самый объемный очерк в этой книге. В сущно-

сти, это автономное, обстоятельное исследование. Очерк состоит из 

четырех глав – «Оригинальность оригинала», «Вершина Абая», «О, 

Татиш!», «По перевалам перевода» – и заключения. Многие аспекты 

пушкинского творчества и пушкиноведения затрагивает казахский ли-

тературовед. Он ведет пространный разговор о пушкинском «Памят-

нике» и его первоначальных вариантах, об обширной библиографии 

произведений Пушкина и литературе о нем (не одна тысяча назва-

ний!), о даре новизны на трудном пути пушкинистики, о международ-

ном признании Пушкина еще при его жизни, об огромном творческом 

наследии великого русского поэта (17 академических томов!), о при-

роде и сущности художественного перевода, о взглядах и критериях 

Пушкина на перевод, о постижении пушкинской вершины, о пере-

водческих обретениях и потерях при переводах творчества Пушкина, 

о конкретных переводах «Евгения Онегина», выполненных Ильясом 

Жансугуровым и Куандыком Шангитбаевым, и еще о многом-многом 

другом, что касается Пушкина в национальном восприятии и пости-

жении.


Многое в этом очерке мне лично весьма близко. Работая над  своей 

книгой «Этюды о переводах Ильяса Жансугурова», я с трепетом кон-

спектировал трехтомник произведений Пушкина на казахском языке, 

изданный в трагических 1936–1937 годах, штудировал и анализировал 

первый перевод «Евгения Онегина», выявляя достижения и прома-

хи, читал народные варианты-пересказы романа на казахском языке, 

вникал в литературную ауру того времени, изучал статьи Жансугу-

рова, Ауэзова, Жумалиева по этому поводу, оперировал теми же ис-

точниками, что и Сауытбек. Но «Наш Пушкин» предоставил и много 

любопытных, не знакомых мне сведений. Например, я узнал, что в на-

стоящее время имеется 1750 переводов произведений поэта на 93 язы-

ках (интересно, вошли в это число новые переводы нашего Какимбека 

Салыкова?), что только на немецкий язык «Евгений Онегин» перево-

дился 13 раз, на ханьский – 7 раз, что по-китайски «Пушкин» пишется 

«Пусицзинь», а его роман – «Ефугени Аонецзинь», что в переводах 

Абая имеются места даже оригинальнее оригинала, что народные ва-

рианты «Евгения Онегина» действительно уникальное явление, что 

два варианта переводов К. Шангитбаева сродни подвигу, и т. д. Впе-



Казахские арабески

34

чатляет список цитируемых источников – 131 название. Колоссаль-



ный, научно всесторонне обоснованный труд!

4

Следующий очерк в книге С. Абдрахманова назван «…Поехал я в 



Уральск» О чем здесь разговор – ясно по этой пушкинской фразе из 

его письма. О путешествии Пушкина из Оренбурга в Уральск написа-

но много. Утверждается, что в поездке в Уральск Пушкина сопрово-

ждал Даль. Сауытбек относится к этому утверждению с сомнением, 

разбирая все те дни на исходе сентября 1833 года, что называется, 

«по косточкам». Разумеется, здесь упоминается и известный факт: для 

Пушкина записали тогда сюжет казахской легенды о Козы Корпеше и 

Баян сулу. Логичны рассуждения Сауытбека и по поводу гипотетиче-

ской встречи в Уральске Пушкина с мятежным Махамбетом. Мне при-

ходилось о том читать в художественной литературе. Но там вымы-

сел оправдан, уместен в отличие от научного труда. Сауытбек пишет: 

«Поэтому будет правильно, если пока оставим этот вопрос открытым. 

Лично я склоняюсь к мысли, что такой встречи не было. К сожале-

нию». Разумеется, сам факт поездки Пушкина в киргиз-кайсацкую 

степь и интерес к истории этого края знаменателен, и именно в этом 

кроется пафос данного очерка.

5

С пристальным вниманием я прочитал заключительное эссе кни-



ги «Коран и Пушкин» под интригующим названием «Вер бана ат». 

Это фраза Пушкина из «Путешествия в Арзрум»: «На все его непо-

нятные речи отвечал я одно: вер бана ат (дай мне лошадь)». Речь в 

этом эссе идет о тюркизмах в произведениях А. С. Пушкина. Мне 

довелось послушать доклад Сауытбека на эту тему на одной научной 




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34




©stom.tilimen.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет