Фридрих Шлейермахер



Дата02.04.2019
өлшемі294.96 Kb.



Фридрих Шлейермахер


О РАЗНЫХ МЕТОДАХ ПЕРЕВОДА

Лекция, прочитанная 24 июня 1813 года


Перевод с одного языка на другой повсеместно осуществляется в самых различных формах. С одной стороны, перевод необходим для общения людей, живущих в разных концах Земли и для воспроизведения сочинений, созданных на давно уже не существующих языках; с другой стороны, с таким же положением вещей мы сталкиваемся и в пределах одного языка. Ведь в посредничестве переводчика нуждаются не только разные племена одного народа, использущие разные изводы одного языка или наречия, <...> но даже и современники, не разделенные диалектами, а лишь происходящие из разных классов, получившие разное образование и не связанные постоянным общением. И разве редко возникает у нас потребность перевести для себя речь другого, даже похожего на нас человека иных взглядов и иного характера, когда мы чувствуем, что те же слова в наших устах имеют совершенно иной смысл, или по крайней мере звучат сильнее или слабее, так что, желая выразить его мысли на свой манер, мы должны употребить совершенно другие слова и обороты — получается, что мы переводим. Даже наши собственные речи спустя какое-то время иногда приходится переводить, если мы хотим их наново освоить. Искусство перевода совершенствуют не только для того, чтобы достижения языка в сфере наук или красноречия пересадить в чужую почву и, таким образом, расширить область их воздействия, оно совершенствуется также, чтобы способствовать деловому общению народов и дипломатии суверенных правительств, каждое из которых имеет обыкновение обращаться к другому на своем языке, если хочет строго придерживаться равноправия, не прибегая при этом к мертвому языку.

Разумеется, мы не имеем намерения рассмотреть весь этот широкий круг вопросов. Необходимость перевода внутри одного языка или наречия порождается сиюминутной потребностью души, настолько преходящей, что она может подчиняться исключительно чувству; и если здесь и можно чем-то руководствоваться, то только нравственностью: смысл переводимого должен быть открыт для другого. Если теперь мы перейдем к переводу с иностранного языка на наш собственный, то и здесь мы можем выделить две различные области; и хотя границы их размыты, но в крайних проявлениях различия очевидны. Суть в том, что устный переводчик работает в деловой сфере, а переводчик в собственном смысле слова — главным образом, в области науки и искусства. Такое разделение может показаться насильственным в отличие от обычного деления на устный и письменный перевод, но оно по-своему удобно, тем более, что, по сути, здесь нет существенного противоречия. Искусству и науке письменная форма перевода более пристала, поскольку она сохраняет их достижения, которые бесполезно, да и невозможно было бы передавать устно. А в деловом общении письменная форма — лишь механическое средство, закрепляющее уже состоявшиеся устные переговоры.



Очень близки к этому по духу и стилю две другие области, которые, однако, в силу своего многообразия представляют собой нечто переходное: одна тяготеет к искусству, другая — к науке. Переговоры, при которых используется устный перевод, обусловлены взаимодействием двух языков. Также и письменный перевод чисто повествовательного или описательного текста, где все понятия уже ранее определены, содержит в себе много такого, что, в сущности, является материалом для устного перевода. Чем меньше проявляет себя создатель исходного текста, ограничиваясь ролью инструмента восприятия и следуя требованиям места и веремени, тем больше его работа — предмет устного перевода. Так, переводчик газетных статей и обыкновенных путевых заметок ближе к устному переводчику, претензии на художественность с его стороны были бы смешны. И наоборот, чем больше собственного видения вещей и оригинальных ассоциаций выказал автор в своей работе, чем более он свободен в выборе своей задачи, тем более его труд приближается к высокой художественной сфере, и переводчик должен в этом случае обладать другими возможностями и другим мастерством и совсем по-иному проникать в дух писателя и его язык, чем это может сделать устный переводчик. С другой стороны, переговоры, которые переводятся устно, это, как правило, обсуждение какой-то конкретной юридической ситуации; перевод осуществляется только для участников, которым хорошо знакома проблема, и обороты речи на обоих языках определяются либо официально принятой нормой, либо существующим обычаем, либо стороны сами объясняют их друг другу. Но совсем по-другому обстоит дело в тех случаях, когда правовые отношения уясняются наново. Чем необычней случай, тем более осмотрительности и знаний требуется переводчику, чтобы понять его и выразить в новой языковой форме. Так, карабкаясь по этой лестнице, письменный переводчик все более возвышается над устным и приближается к той сфере духовного творчества, где господствует способность автора к свободному поиску и дух языка в его неповторимом своеобразии, а предмет утрачивает свое главенствующее положение, полностью подчиняясь мысли и чувству, возникает и существует только в речи.

Откуда же проистекает это принципиальное различие, заметное уже в смешанных случаях, но особенно очевидное в чистых проявлениях? В деловой жизни чаще приходится иметь дело с предметами очевидными и четко определенными, всякие переговоры имеют, в известной мере, арифметический и геометрический характер, число и мера всегда приходят на помощь; и даже в отношении тех понятий, которые, по выражению древних, объемлют большее и меньшее одновременно и потому выражаются через словесную иерархию, — даже здесь рано или поздно возникает узаконенное употребление определенных слов. Если говорящий не пытается намеренно затемнить смысл, чтобы обойти и обмануть, и не ошибается просто по небрежности, его поймет каждый, кто знает предмет и язык, поскольку различия в употреблении слов лишь незначительны. Относительно того, как переводится с языка на язык то или иное выражение, редко возникают неразрешимые сомнения. Такой перевод является почти механической работой, для которой не требуется особенно глубокое знание языков, и при отсутствии грубых ошибок хороший перевод мало отличается от плохого. Тогда как при переводе произведения искусства и науки с одного языка на другой необходимо учесть два обстоятельства, которые в корне меняют ситуацию. Если каждое слово одного языка имело бы точное соответствие в другом, выражая то же понятие в тех же обстоятельствах и сочетаниях, то есть если бы языки и впрямь отличались бы только по звучанию, то в области искусства и науки любой перевод, как устный, так и письменный, был бы столь же механическим, как в сфере деловых отношений, и о каждом переводе можно было бы сказать, что иностранный читатель воспримет произведение и автора так же, как читающий на исходном языке. Если бы дело обстояло именно так, то языки, даже не столь близкие, можно было бы рассматривать как диалекты одного и того же языка. Чем дальше языки отстоят друг от друга во времени, чем дальше они по происхождению, тем меньше в них словесных соответствий, тем реже совпадает полностью совокупность возможных значений слов. Такого рода иррациональность пронизывает все сферы обоих языков, и она, конечно же, распространяется и на бытовое общение. Но очевидно, что здесь ее влияние сильно ограничено. Все слова, которые обозначают существенные предметы и действия, могут быть определены; и обращение непосредственно к сущности предмета всегда улаживает дело, когда из излишней осторожности делаются лукавые и тщетные попытки утверждать, будто слова могут быть истолкованы по-разному. Совсем иначе обстоит дело в области искусства и науки, везде, где преобладает мысль, опирающаяся на речь, а не на дело, произвольным, но вполне определенным знаком которого является слово. Какой невероятно трудной и запутанной становится тогда работа, какое точное знание предмета и совершенное владение языком тогда необходимы, и как часто, будучи уверены, что адекватного соответствия не существует, самые ученые специалисты расходятся во мнениях о приемлемой замене. Это одинаково относится и к истинно художественным выражениям в поэтических произведениях, и к отвлеченному языку высокой науки, обращенной к внутренней сути вещей.

Еще одно отличие письменного перевода от устного заключается в следующем. В случае, когда речь не связана с совершенно очевидными предметами или фактами, которые она должна просто обозначить, говорящий действует более или менее независимо, он просто хочет высказаться и, таким образом, попадает в некое двусмысленное положение относительно языка, так что его речь становится понятна лишь при правильном восприятии. Каждый человек находится во власти языка, на котором он говорит. Он и все его мышление суть творения языка. У него не может возникнуть никакой сколько-нибудь определенной мысли вне языка; языком, с которым он родился и вырос, предопределен характер его представлений, тип и пределы их сочетаемости, а также его разум и фантазия. С другой стороны, каждый свободно мыслящий, духовно независимый человек создает свой собственный язык. Под воздействием этого языка он растет и развивается от первоначального примитивного состояния до того совершенства, которое воплощается в искусстве и науке. Живая сила каждого человека создает в языке новые формы, которые сначала служат потребностям самовыражения, но затем большая или меньшая часть их сохраняется в языке и распространяется, воспроизводится, становясь достоянием многих. Лишь тот, кто в какой-то степени воздействует на язык, заслуживает внимания за пределами узкого круга своей деятельности. Любая речь скоро теряет значение, если звучит одинаково из многих уст, долгий век имеет только та, что внесла нечто новое в жизнь языка, поэтому любую свободную, возвышенную речь надо воспринимать двояко: во-первых, исходя из духа языка, которым она связана и обусловлена и на основе которого творит живой образ, а во-вторых, исходя из ситуации и внутреннего состояния говорящего. Каждая речь такого рода может быть понята только в совокупности этих двух обстоятельств, с учетом преобладания одного из них, в целом или в отдельных частях. Речь воспринимается как действие говорящего только если заметно, где и когда он оказался во власти языка, если видно, как вспыхивают молнии мысли, как язык отражает фантазию. Речь понимается как творение говорящего и отражение его духа; мы ощущаем, как мог думать и говорить, например, эллин, как мог в человеческом духе проявиться неповторимый этот язык; мы ощущаем также, что только этот эллин мог именно так думать и говорить, только он мог так воплощать этот язык, обнаруживая свое умение распоряжаться его богатством, свое деятельное чувство меры и благозвучия, способность мыслить и творить. Такого рода понимание, проникновение в дух языка и своеобразие писателя и на родном языке представляет трудность, тем большего искусства требует восприятие произведения на языке чужом и далеком. Только тот, кто ценой большого труда совершенствовался в знании языка, изучал историю и дух народа, знакомился с отдельными произведениями и их создателями, может испытать потребность сделать достоянием своего народа и своих современников шедевры творчества ученых и поэтов. Однако, когда он вплотную подходит к выполнению своей задачи, пытается точно определить цели, начинает обдумывать способы их достижения, его охватывают сомнения. Сводя иноземного писателя и своего соплеменника так близко, как если бы они общались на одном языке, переводчик должен быть очень осмотрителен. Если он стремится дать своему читателю возможность так же понять автора и так же насладиться произведением, как он сам, и при этом хочет сохранить следы приложенных усилий и ощущение чего-то чуждого, то возникает вопрос: какими средствами можно достичь первого, а тем более второго? Если читатель хочет понять произведение, он должен проникнуться духом языка, на котором пишет писатель, воспринять его своеобразную манеру мыслить и чувствовать; переводчик же не может воспользоваться для этого ничем иным, кроме своего родного языка, ни в чем не соответствующего языку писателя, и своего собственного прочтения — того, как он то больше, то меньше понимал писателя, то больше, то меньше им восхищался. Разве перевод, при таком на него взгляде, не кажется довольно пустым занятием?

Поэтому, отчаявшись достичь цели, но по-прежнему стремясь к ней, будучи не в силах преодолеть это препятствие, — не столько ради искусства и языка, но, с одной стороны, в силу духовной потребности, и с другой стороны, в силу духовной способности, — были изобретены два способа ознакомления с произведениями, написанными на иностранном языке: парафраза и пересказ. Однако эти способы, насильственно отбрасывающие одни трудности и идущие в обход других, не приемлемы для нашей идеи перевода. Парафраза стремится преодолеть иррациональность языков, но чисто механически. Предполагается: если я в своем языке не нахожу соответствия иностранному слову, я пытаюсь его создать путем введения ограничительных или расширительных определений. Так парафраза с трудом пробивается между утомительным “слишком много” и мучительным “слишком мало”, нагромождая ненужные подробности. Таким образом, она, может быть, и способна достаточно точно передать содержание, но впечатление живой речи будет безнадежно утрачено, ибо читатель почувствует, что в таком виде речь никак не могла возникнуть в душе человека. Парафраза использует элементы обоих языков так, как если бы это были математические величины, которые можно было бы уравнять путем сложения и вычитания. Но при таком подходе пропадает как дух исходного языка, так и дух языка перевода. Если парафраза к тому же пытается восстановить недостающие связи при помощи объяснительных вставок, как бы намечая путь, то в особенно сложных случаях она превращается в комментарий и совсем перестает быть переводом.Что касается пересказа, то он отступает перед иррациональностью языка. Он признает, что невозможно на другом языке так отразить произведение искусства, чтобы каждая часть перевода соответствовала языку оригинала. При существующем различии языков не остается ничего иного, кроме как создать подобие оригинала — нечто целое, составленное из частей, очевидно отличающихся от соответствующих частей оригинала, но при этом в общем создающее впечатление настолько близкое к нему, насколько это допускает различие материала. Такое подобие, конечно, уже не есть само произведение, в нем отсутствует дух исходного языка, и то чужеродное, что привносит с собой этот дух, получает как бы иное толкование. Не пренебрегая различиями в языках, обычаях, образовании, такой пересказ, однако, стремится к тому, чтобы для своего читателя произведение стало по возможности тем, чем был оригинал для первоначального читателя. Для того чтобы сохранить единство впечатления, надо пожертвовать точностью соответствия. Автор пересказа не собирается соединять читателя с писателем, так как не видит возможности установить между ними непосредственный контакт; он хочет лишь создать у читателя впечатление, похожее на то, которое получил от оригинала современник и соотечественник автора. Парафраза используется больше в научной литературе, пересказ — в сфере искусства. Как согласится каждый, произведение искусства в парафразе теряет все: мелодию, блеск, все свои художественные достоинства, но вряд ли кому придет в голову дурацкая идея представить в свободном пересказе гениальный научный труд. Однако ни один из этих методов не удовлетворит того, кто, проникнувшись ценностью чужого художественного произведения, стремится донести его до читателя на своем языке и имеет при этом более строгие представления о переводе. Исходя из вышеизложенного, оба эти метода для нас — не более чем пограничные знаки той области, которой мы будем заниматься.

Теперь о переводчике, который действительно стремится сблизить писателя и читателя, не принуждая последнего покинуть сферу своего родного языка и обеспечив ему полноценное наслаждение произведением. Каков должен быть его путь? Я считаю, путей только два. Либо переводчик оставляет в покое писателя и заставляет читателя двигаться к нему навстречу, либо оставляет в покое читателя, и тогда идти навстречу приходится писателю. Оба пути совершенно различны, следовать можно только одним из них, всячески избегая их смешения, в противном случае результат может оказаться плачевным: писатель и читатель могут вообще не встретиться. Разница между этими методами и их соотношение представляются очевидными. В первом случае переводчик стремится компенсировать незнание читателем иностранного языка. Он старается передать ему те же образы, то же впечатление, которое получил сам, знакомясь с произведением на иностранном языке, заменяя и вытесняя то, что для читателя было бы чуждо. Но если перевод хочет заставить говорить, например, римлянина, так, как говорит и пишет немец для немцев, то существует опасность подмены — автор, введенный в мир немецких читателей, может превратиться в одного из их соотечественников, а это уже другой случай. Первый способ перевода подразумевает, что если бы римский автор знал немецкий так же хорошо, как переводчик — латынь, то свое произведение, изначально созданное на латыни, он перевел бы по-немецки так же, как это сделал переводчик. Второй способ перевода показывает не то, как писатель-римлянин перевел бы свое произведение, но как он написал бы его по-немецки, будучи немцем. Пределом совершенства в этом случае было бы такое положение дел, при котором все немецкие читатели превратились бы в знатоков и современников автора, так что перевод стал бы для них оригинальным произведением. Совершенно очевидно, что этот метод подходит тем, кто придерживается принципа: автора надо переводить так, как если бы он сам писал по-немецки. Понятно, что эти методы различны по своей сути, и смешение их в одной работе бесцельно и может лишь запутать читателя. И все-таки я продолжаю утверждать, что третьего пути достижения цели не существует. Других методов просто не может быть. Противоположные методы могут прийти к компромиссу, и это будет перевод, или один может подчиниться другому, и тогда перевод состоится лишь в одном из двух вариантов, поскольку второй предполагал бы, что немецкие читатели должны полностью овладеть латынью, или вернее латынь должна полностью овладеть ими и преобразить их. О каких бы методах перевода ни шла речь — о формальном или содержательном, о точном или изящном, все неизбежно сводится к двум вышеупомянутым; что касается их достоинств и недостатков, то точность и передача смысла, буквализм и полная свобода в рамках одного метода будут пониматься совершенно иначе, чем в рамках другого. Поэтому мое намерение заключается в том, чтобы оставив в стороне частности, занимающие знатоков, рассмотреть оба метода в общих чертах, представив себе хотя бы для начала своеобразные преимущества и трудности каждого, меру соответствия целям перевода и границы применимости того и другого. По завершении этого осталось бы решить еще две задачи, к чему настоящая работа нас только подводит. Для ясности каждый из методов перевода можно было бы снабдить сводом правил и корпусом наиболее удачных образцов, которые можно было бы сравнить и оценить. Обе эти задачи я оставляю другим или, по крайней мере, до другого случая.

Следуя методу, направленному на то, чтобы создать у читателя с помощью перевода с латыни то впечатление, которое он получил бы, будучи римлянином и читая произведение в оригинале, должно определить, какая степень понимания языка при этом предполагается, ибо не все и не всегда можно воспроизводить. Школярское понимание, с трудом продираясь сквозь частности, не в силах ясно увидеть целое и живо прочувствовать взаимосвязи. До тех пор, пока образованная часть народа не имеет опыта внутреннего проникновения в дух иностранного языка, пусть добрый гений убережет лучшие умы от переводов такого типа. Ведь если они будут исходить из собственного понимания, то они скорее всего останутся непонятыми и беспомощными; если при переводе они будут исходить из уровня понимания других, то произведение обречено на косноязычие и забвение. Да, в такие времена стремление к знакомству с иностранными авторами следует пробуждать и удовлетворять сначала парафразами и свободными пересказами, чтобы с их помощью подготовить почву для общего понимания и дать дорогу собственно переводчикам1.



Но существует и другой неподражаемый вид понимания. Иногда природа создает замечательных людей, как будто специально чтобы показать, что границы привычного раздвинуты. Такие люди ощущают своеобразную родственную связь с чужим существованием и могут полностью вжиться в чужой язык, в то, что на нем написано, в духовный мир иностранца, совершенно отчуждаясь от собственной жизни или родного языка; есть еще другие люди, как бы предназначенные для того, чтобы раскрыть возможности языка в полной мере, и какой бы язык они ни примерили, любой оказывается им впору. Им и перевод никакой не нужен, поскольку они понимают иностранный язык без посредства родного, но загадочным образом проникают в глубины чужого языка напрямую, так что нет ни малейшего зазора между их мыслью и языком, в который она облечена. Переводить для них — все равно, что разбавлять водой море или даже вино, и со своей высоты они снисходительно посмеиваются над чужими потугами. В самом деле, если бы публика, для которой переводят, состояла из таких людей, перевод был бы излишеством. Перевод нужен скорее для человека, находящего на полпути между этими двумя крайностями, и цель переводчика в том, чтобы произвести на читателя такое же впечатление, какое оригинал производит на образованного человека, свободно владеющего иностранным языком, при этом все-таки чужим для него; ему не приходится, как школьнику, сначала думать на родном языке, с усилием лепя из деталей целое — он без труда ощущает красоту произведения, но в то же время ясно сознает разницу между родным и иностранным. Но даже при всем этом невозможно с достаточной определенностью описать круг воздействия и назначение этого перевода. Необходимость в нем возникает лишь тогда, когда знание иностранного языка распространяется в образованных слоях, искусство процветает и цели его все более возвышаются, интерес и любовь к ценностям других народов распространяются среди людей с развитым вкусом, даже и не имеющих отношения к занятиям иностранными языками. Но не будем скрывать: чем более восприимчив читатель к таким переводам, тем больше возникает трудностей, особенно когда речь идет об оригинальных произведениях искусства и науки другого народа. Поскольку язык явление историческое, он непостижим вне истории. Языки не изобретают, и потому произвол в обращении с ними — нелепость. Языки открывают постепенно, и это открытие происходит с помощью науки и искусства. Каждая незаурядная личность, в которой своеобразно преломляется дух народа, действует через язык, воплощая в своих произведениях вся историю языка. Для переводчика научных трудов это часто становится непреодолимой трудностью: ведь от того, кто, прекрасно зная язык, читает на нем выдающийся научный труд, не укроется влияние произведения на язык. Он замечает слова и обороты, только что появившиеся в первом блеске новизны, видит, как под воздействием особой потребности духа и незаурядной силы гения они входят в язык, и это существенно влияет на восприятие. Задача переводчика — передать эти свои впечатления читателю. Но как этого достигнуть? Все имеет значение: как часто свежему и новому слову оригинала соответствует в родном языке слово старое, захватанное, так что переводчик, желая дать простор формообразующей энергии языка, вынужден использовать слово иного содержания, то есть спасаться в область пересказа. Как часто, подбирая в переводе слово, равное по новизне, сходное по звучанию и происхождению, переводчик уходит от точного смысла, и, чтобы не потерять его, вынужден жертвовать своей находкой.. Приходится утешаться тем, что в других местах, где автор употребил старые, затертые слова, переводчик сможет наверстать упущенное и в целом достичь того впечатления, которое не удалось ему в частностях. Но стоит посмотреть на то, как мастер располагает слова в их взаимосвязях, на то, как он употребляет родственные слова и корни, как возникает вопрос: что делать переводчику, если система понятий и обозначений в его языке совершенно иная, а однокоренные слова не выстраиваются в ряды, перекликаясь друг с другом, а наоборот, перепутываются самым причудливым образом, поэтому использование языка переводчиком не может быть столь же естественным, как у писателя. Переводчик должен быть доволен, если в отдельных частях ему удалось то, что не получается в целом. В отношении своих читателей он должен рассчитывать на то, что они не будут оценивать его работу так строго, как оценивали бы оригинал, а еще похвалят за то, что в одном произведении или даже в отдельных его частях ему удалось достичь равновесия, что слово не отягощено посторонними смыслами и гармония формы оригинала не обернулась в переводе пестрой мешаниной. Эти трудности возникают прежде всего в сфере науки; другие, не меньшие, существуют в поэзии и художественной прозе, где первостепенное значение приобретают музыкальное строение языка, ритм и тональность. Каждый знает, как трудно сохранить высокий дух и волшебство искусства. То, что для читателя оригинала составляет своеобразие произведения — то, что воздействует на состояние духа, определяет собой мимический и музыкальный образ речи, — все это должен сохранить наш переводчик. Как часто — чудо, что не всегда! — верность ритма и мелодии приходит в противоречие с грамматикой и смыслом. Как часто, мучительно решая, чем пожертвовать, переводчик впадает в несуразицу. Даже беспристрастному переводчику трудно бывает возместить в одном месте то, от чего ему пришлось отказаться в другом, а не следовать упрямо своей склонности, отдавая предпочтение какому-то одному элементу искусства. Если в художественном произведении его больше интересует этическая сторона и ее воплощение, то он не сможет уделить достойного внимания ритму и музыкальности формы, все чаще впадая в облегченный парафраз или пересказ. Если же переводчик — музыкант и стихотворец, он станет пренебрегать логическим элементом, чтобы полностью овладеть музыкальной стороной; и чем глубже будет он погружаться в эту односторонность, тем более он, сам того не замечая, приблизится к той ученической скудости, когда за деталями исчезает целое; ибо попытки добиться реального сходства в тональности и ритме, естественных для одного языка и требующих тяжеловесных и неудобных оборотов в другом, только усугубят разительное несходство общего впечатления.

Трудности возникают и тогда, когда переводчик размышляет о языке, на котором пишет, и о том, какое место его перевод займет в ряду других произведений родной словесности. Если вынести за скобки замечательных мастеров, которые в равной мере владеют многими языками, кому чужой язык иной раз роднее своего и перевод в силу этого совсем не нужен, то все остальные люди, как хорошо бы они ни говорили на иностранных языках, все равно сохраняют ощущение его чужеродности. Что должен делать переводчик, который, пользуясь средствами родного языка, старается при этом создать у читателя впечатление чужеземности? Скажут, что ответ на этот вопрос давно найден, что задачу эту не раз и превосходно решали: чем точнее переводчик придерживается текста оригинала, тем более чужеродным покажется читатею перевод. Этот метод, конечно, уязвим для насмешек. Но если не гнаться за легкостью и дешевизной, если не смешивать неумелые школярские потуги с работой мастера, то можно говорить о создании особого языка, который не тождественен повседневному, является результатом целенаправленной деятельности и демонстрирует некое сходство с иностранным языком. Надо признаться, что достичь этого уровня мастерства, сохраняя чувство меры, без ущерба для себя и для языка — самая большая трудность, которую предстоит преодолеть переводчику. Для человека неплохо пишущего такой метод может обернуться высшей степенью унижения. Кто же не хочет везде, где только возможно, дать голос своему родному языку в его прекраснейшем народном звучании? Кто захочет плодить самозванцев вместо достойных наследников? Кто согласится отказаться от легкой и естественной походки ради скованного и судорожного ковыляния? Кто захочет отпугнуть от себя читателя в попытке донести до него самое главное? Кто готов сделаться посмешищем, коверкая родной язык в угоду чужому и подвергаясь осуждению, подобно родителю, отдавшему своего ребенка в обучение циркачам, где тот утратил естественную свободу движений ради сомнительных заграничных трюков? Кто стерпит снисходительно-сочувственные усмешки ученых знатоков, которые не в силах понять этот вымученный и корявый немецкий без помощи греческого или латинского оригинала? Вот те опасности, которым подвергает себя каждый переводчик, стремящийся сохранить иностранное звучание языка; как бы точно и тонко ни соблюдал он меру, угроза остается всегда, потому что меру каждый видит по-своему. Пытаясь освободиться от неизбежного влияния привычки, он может впасть в излишества, его раскованность может обернуться грубостью, нарушающей тонкую гармонию родного языка. А если он подумает о целой армии подражателей, об инертности и косности, господствующих в писательских кругах, то может испугаться неизбежной ответственности за все беззакония: неуклюжесть, беспомощность, негибкость, за всякого рода калечения языка, — ведь только лучшие и худшие из писательской братии не станут извлекать сомнительной выгоды из его усилий. Часто можно услышать жалобы, что такой перевод обязательно окажет негативное влияние на чистоту языка и помешает его свободному развитию. В ответ на это мы будем утешаться тем, что во всем есть свои хорошие и дурные стороны, а мудрость заключается в том, чтобы взять как можно больше хорошего и как можно меньше плохого — во всяком случае, к этому следует стремиться. Прежде всего, этот метод перевода применим не для всех языков, а только для тех, которые не ограничены жесткими рамками классического стиля. Такие скованные языки стремятся к расширению своей сферы, пытаясь говорить за иностранцев и осваивая чужие произведения путем пересказа или переложения. Тип перевода, о котором мы сейчас говорим, пристал свободным языкам, более терпимо относящимся к необычному и новому, готовым претерпеть определенные изменения под посторонним влиянием. Следует также понять, что этот тип перевода не представляет никакой ценности, если используется редко и случайно. Задача не в том, чтобы читателя на мгновение охватила совершенно чужая атмосфера, а в том, чтобы он почувствовал, пусть отдаленно, природу чужого языка и то, чем обязано ей произведение. Это отчасти компенсирует читателю то, чего он не знает. Он должен не просто испытать смутное ощущение, что читает нечто не совсем родное, он должен уметь опознать то чужое, с которым столкнулся, а это возможно лишь в том случае, если ему есть с чем сравнивать. Последовательное применение такого метода при переводе с древних и новых языков постепенно научит читателя различать древнее и новое; еще больше нужно прочесть, чтобы научиться отличать греческое и римское от итальянского и испанского. Но и это еще не высшая цель: читатель перевода лишь тогда приблизится к читателям оригинального произведения, когда сможет почувствовать не только дух языка, но также своеобразный дух автора, отразившийся в произведении. Основы для таких сравнений нет, если на данный язык лишь время от времени переводят отдельные произведения мастеров отдельных жанров. Даже самым образованным читателям перевод дает лишь весьма скудное представление о чужой литературе; нечего и думать о том, чтобы они могли составить собственное мнение, будь то о переводе или об оригинале. При таком способе перевода необходимо было бы переложить на другой язык целую литературу, что имеет ценность только для народа, искренне стремящегося освоить чужое. Отдельные же работы такого рода являются лишь провозвестниками метода, который получает все большее развитие и распространение. Если они не способствуют этому, то дух языка и эпохи их отвергнет, и они предстанут всего лишь неудачными попытками, обреченными на забвение. Однако даже в самом лучшем случае едва ли можно рассчитывать, что такая работа, пусть даже превосходно выполненная, получит всеобщий восторженный прием. При обилии трудностей, которые необходимо учесть и преодолеть, неизбежно возникают разногласия по поводу того, какие части задачи следует считать первостепенными, а какие — менее важными. Так возникают разные школы перевода, каждая из которых имеет своих приверженцев среди публики, и хотя в основе лежит одно и то же намерение, произведение при этом может перелагаться по-разному, и нельзя утверждать, что один способ лучше другого, потому что одни ценят близость к языку оригинала, а другие — близость к родному языку; и та и другая оценка относительна и субъективна и не может считаться окончательной.

Таковы трудности, стоящие перед этим методом перевода и его существенные недостатки. Помня об этом, надо все же отдать ему должное. Для этого необходимы два условия: признать как самоочевидное, что задачей перевода является понимание иностранного произведения и что родной язык обладает определенной гибкостью. Если мы это признаем, перевод такого рода становится естественным явлением, частью общего духовного развития; он будет признан неоспоримой ценностью и источником наслаждения.



А как же обстоит дело с противоположным методом, который не требует от читателя никаких усилий и напряжения и делает автора почти что его современником, пишущим на его родном языке. Это требование часто предъявлялось и считалось обязательным для переводчика, который в пределах этого метода стремится к более высокой степени совершенства; так были созданы великолепные образцы перевода, может быть, даже шедевры. Давайте остановимся подробнее на этом методе, пока еще редком и вызывающем сомнения, но, возможно, заслуживающем более широкого применения и имеющим свои преимущества сравнительно с другим, во многом неудовлетворительным.

Ясно, что при таком методе у переводчика не возникнет трудностей с его родным языком. Прежде всего, он должен постоянно сверять свою работу с оригиналом, не позволяя себе той свободы, какой пользуется всякий пишущий на родном языке, хотя он обязан проявлять не меньшую заботу о чистоте и совершенстве языка, стремиться к той же легкости и естественности стиля, что и иностранный автор. Также совершенно очевидно, что единственный способ дать понять своим соплеменникам, чем был писатель для языка оригинала, это позволить ему говорить на нашем языке, как если бы он был ему родным, тем более, если оба языка стоят на одной ступени развития. В известной степени мы можем себе представить, как говорил бы Тацит, будь он немцем, точнее, как говорил бы немец, если сделал бы для нашего языка то, что Тацит — для своего, и счастлив тот, кто, будучи наделен живым воображением, способен заставить Тацита заговорить! Но будет ли при этом римлянин Тацит говорить то же, что говорил на латыни, — другой вопрос, на который непросто ответить. Одно дело правильно понять и оценить влияние, оказанное пишущим на свой язык, и совсем другое — узнать, как изменились бы его мысли и способы их выражения, если бы он имел привычку думать и говорить на другом языке. Исходя из соприродности смысла и выражения, на чем основано искусство понимания речи, а значит, и искусство перевода, можно ли пытаться отделить человека от родного языка и предполагать, что он сам или хоть одна его мысль останутся теми же в другом языке? А если нет, кто осмелится разъять речь, вычленить в ней то, что принадлежит языку, и затем осмелится с помощью некоего химического процесса наново связать ее сущность с природой и силой другого языка? Для этого следовало бы забыть все, что пишущий впитал в себя еще ребенком, что он слышал и говорил на родном языке, и обратиться к сущности предмета так, как если бы его сознание не было обременено подобным опытом. Это станет возможно только тогда, когда мы научимся получать в ходе искусственного химического процесса соединения органических веществ. Можно сказать, что заставить автора говорить на языке перевода так, как будто это его родной язык, — задача недостижимая и нелепая; тот, кто признает выразительную силу языка, неотделимую от своеобразия народа, должен согласиться, что даже выдающийся человек в годы учения усваивает не только знания, но и возможность передать их с помощью языка, так что язык не остается лишь механическим средством, его нельзя заменить, как меняют упряжки на почтовых станциях. Нельзя вдруг начать мыслить на другом языке, поскольку каждому дано творить лишь на своем <...> Известно, что иногда встречается способность писать, мыслить, сочинять стихи на других языках, помимо родного. Почему же нельзя во всех случаях наделить этой способностью всех писателей, которых мы беремся переводить? Вот почему: это свойство проявляется только тогда, когда нечто вообще не может быть выражено на родном языке или писатель сознательно избирает чужой язык для выражения своей мысли. Возьмем эпоху становления романских языков — кто скажет, какой язык тот или иной человек считал тогда родным? Разве для ученых людей классическая латынь не была роднее вульгарной? А если дело идет о духовной деятельности — разве в качестве родного не будет ощущаться тот язык, на котором эти виды деятельности впервые были освоены развивающимся народом? Гротий и Лейбниц едва ли могли, не став совершенно другими людьми, философствовать по-немецки и по-голландски. Даже если древо классического языка совсем засохло и не способно дать новых ростков, человек, не наделенный даром творца и преобразователя, будет держаться мертвого языка, добровольно или ссылаясь на силу обстоятельств. Нашему великому королю все изысканные и возвышенные мысли пришли на иностранном языке, наиболее подходящем для мыслей такого рода. На немецком языке он не смог бы создать те философские и поэтические произведения, которые создал по-французски. Остается лишь пожалеть, что любовь к Англии, свойственная части этой августейшей семьи, не побудила его изучить английский язык, переживавший тогда свой последний золотой век и гораздо более близкий к немецкому. Можно предположить, что, получи он систематическое образование, он написал бы все свои поэтические и философские сочинения не на французском, а на латыни <...> Возьмем второй случай, когда человек изначально читает и пишет на иностранных языках. Можно не сомневаться, что наша знать, любезничая на разных языках, на них же и думает, а не переводит мысленно с нашего бедного немецкого. Они славятся тем, что их изящные речи одинаково легко льются на разных языках: сказанное по-французски звучало бы по-итальянски совсем не хуже. Но эти речи не из тех, что произрастают из мощных корней родного языка. Они подобны растению, выращенному искусным человеком вообще без почвы. Они не несут в себе ни серьезности языка, ни его прекрасных ритмов; в наше время народы пришли в движение, всюду рыночная толчея и базарные разговоры, которые, идет ли в них речь о политике, светской жизни или литературе, не имеют ничего общего с настоящим переводом, разве что с устным. Если их, как это и происходит в настоящее время, собрать вместе и перенести на бумагу, то получившееся произведение было чем-то легкомысленным и легковесным, лишенным национального своеобразия, легко переводимым на любые языки. Больше это ни на что не распространяется — разве что на отдельные эпизоды по-настоящему глубоких произведений, повествующих о светской жизни. Но чем более произведению присуще национальное своеобразие, чем более оно укоренено в традиции, тем менее к нему применимо это правило. Даже если в известном смысле справедливо, что образованный человек — лишь тот, кто владеет многими языками и ощущает себя гражданином мира, то справедливо и другое: как не является подлинным гражданином мира тот, кто подавляет в себе любовь к отечеству, так и любовь ко всем языкам без разбору не может быть основой подлинного образования. Не предавшись полностью и безраздельно одному языку и одной стране, человек обречен безрадостно пребывать в пустоте, без опоры. Конечно у нас и сейчас еще иные дела ведутся на латыни ради сохранения преемственности традиций в области науки и религии, то же происходит и в Европе., но все это правомерно лишь в случаях, если предмет важнее, чем собственный взгляд на него. Также обстоят дела и с романской культурой. Тот, кто вынужден писать по-латыни, по-видимому, понимает, что первоначально его мысли рождаются по-немецки, но сразу же переводятся на латынь; отречение от себя позволяет ему всецело сосредоточиться на предмете, не отвлекаясь на перевод. Существуют, правда, любители и просто писать на латыни или на романских языках, и, если бы это действительно было связано с желанием писать и творить на иностранном языке так же хорошо, как на родном, то я, не задумываясь, объявил бы это дерзостью и магией, как если человек обзаводится двойником и тем не только попирает законы природы, но и старается сбить с толку других людей. Но в общем-то все не так уж серьезно, речь идет только о легкой и приятной подражательной игре, которая дает ощущение причастности к науке и к искусству. Творчество на иностранном языке нельзя считать исконным, это всегда отзвук других писателей и времен; подражание их некогда живому образу побуждает к творчеству и господствует над ним. Поэтому таким способом редко создается что-то самоценное; радость от этого приятного занятия тем более невинна, чем яснее проглядывает в нем предмет подражания. Если же некто, идя против природы и обычая, становится настоящим перебежчиком и предает родной язык ради иностранного, то его уверения, что он не способен изъясняться на родном языке, не являются кривлянием и позерством — это попытка оправдаться в своей непохожести на других и противоестественности своей природы и желание успокоить остальных, что такое раздвоение еще не означает, что человекстал призраком.

Однако мы слишком долго задержались на посторонних предметах, рассуждая о том, как пишут на иностранных языках, вместо того чтобы говорить о переводе. Вот в чем суть дела. Так как перевод — это искусство, то встречая в переводимом нечто значительное в своей простоте или исключительно яркое, что трудно передать на другом языке, переводчик может пренебречь всеми правилами, согласно которым ему следовало бы представить, как автор выразил бы то же самое на языке перевода; поскольку мало существует двуязычных писателей, творчество которых переводчик мог бы взять за образец, ему остается полагаться исключительно на свое воображение, если только речь не идет о деловом или светском стиле. Представьте себе, что переводчик говорит читателю: вот, я принес тебе книгу, такую, как написал бы этот человек, пиши он по-немецки; а читатель отвечает ему: премного благодарен, но это все равно, как ты написал бы портрет человека, такой, как если б мать родила его от другого отца. Ибо при создании произведения науки и искусства духу создателя принадлежит право материнства, а его родному языку дано право отцовства. По сути, вольности переводчика оправданы только как игра, которая доставляет наслаждение сама по себе.

Употребление этого метода в науке и искусстве очень ограничено, а сложности непомерны. Если даже в бытовой речи редкое слово имеет точный аналог в другом языке, то еще реже подобные соответствия можно найти для философских понятий. В философии, больше чем где-либо, существуют особые понятия, например, «Бог» и «Бытие», — первослово и первообозначение времени, — независимые от преходящих толкований. Ведь даже самое общее, находясь вне области конкретного и своеобразного, им все же освещено и окрашено <...> Только так живет любая мудрость, только так она вступает во владение собственным бытием, целиком представленным в языке. Значит, если переводчик собирается переводить писателя-философа в намерении точно передать систему его понятий и при этом не решается уподобить язык перевода языку оригинала, а, наоборот, пытается заставить писателя заговорить на своем языке, то ему ничего не остается, имея в виду полное несходство языков, кроме как прибегнуть к парафразе, заведомо обрекая себя на поражение <...> Надо сказать, что тот, кто хоть сколько-нибудь уважает философские устремления и усилия, никогда не пойдет на такую сомнительную игру. Так что Платон сам виноват в том, что сейчас мне придется перейти к комедии. Язык этого жанра более всего напоминает язык светской болтовни. Действие опирается на общепринятые условности, ярче всего проявляющиеся в языке; легкость и естественное обаяние — здесь главные добродетели, поэтому применение интересующего нас метода особенно затруднено. Чем точнее мы передаем иностранные слова, тем больший ущерб терпит произведение. Если переводчик хочет, чтобы драматург заговорил как бы на его языке, многое вообще останется за скобками, и своеобразие произведения сильно пострадает. Переводчик поэтому должен либо жертвовать чем-то существенным, либо искать необходимую замену. В результате может получиться простой пересказ или еще менее удовлетворительная смесь пересказа и перевода, когда читателя безжалостно бросает от своего мира к чужому, от автора к сомнительным перлам переводчика, что не дает радости, а лишь оставляет по себе усталость и разочарование. Переводчик-приверженец другого метода вообще не должен позволять себе подобных вольностей. Его читатель всегда помнит, что автор жил в иную эпоху и писал на другом языке; задача переводчика заключается в том, чтобы дать лаконичное и емкое представление о чужом мире, стараясь, тем не менее, сохранить легкость и естественность оригинала <...>

Как бы широко ни было распространено знание иностранных языков, как бы легок ни был доступ к лучшим произведениям на этих языках, все равно тот, кто пообещал бы представить произведения Цицерона и Платона, как если бы они были написаны современным немцем, собрал бы широкую аудиторию <...>



Древние мало переводили в собственном смысле слова, большая часть наших современников, боясь трудностей настоящего перевода, ограничиваются пересказом и парафразой. И кто дерзнет утверждать, что французы когда-либо что-либо перевели с древних и, тем более, с германских языков? Мы же, немцы, извлечем урок из их опыта, но следовать ему не будем. Мы переводим, и много, руководствуясь присущей нашему народу органической необходимостью; мы не можем повернуть назад и должны пройти этот этап. Подобно тому, как многократные посадки чужих растений делают нашу почву богаче и плодоротней, а климат — мягче и приятнее, так и наш язык, о подвижности которого мы мало заботимся по своей северной лености, расцветает и входит в полную силу в многообразных соприкосновениях с чужим. Отсюда и проистекает уважение к чужому, стремление стать посредником, под сенью родного языка соединить чужие сокровища науки и искусства с собственными в великое историческое целое. Пусть оно хранится в центре и сердце Европы, пусть с помощью нашего языка каждый сможет насладиться тем прекрасным, что было создано в разные времена так полно, как только это возможно для иностранца. Это и есть, как кажется, подлинная, историческая цель перевода на нашей родине. Здесь применим, видимо, только тот единственный метод перевода, который мы рассмотрели вначале. Мы не скрывали его трудностей. Искусство должно преисполниться терпения. Начало положено, но главная часть работы еще предстоит. Возникновению прекрасного произведения предшествует множество проб и ошибок, а иной раз что-то, казавшееся поначалу блестящим, уступает сделанному впоследствии. Искусство умеет преодолевать трудности, но оно умеет и обходить их. Даже усилия неумелых переводчиков не могут нанести языку слишком большой урон. В языке, на который много переводят, формируется особая область, где переводчику обеспечено право на вольность. Однако тот, кто попытается злоупотребить этим правом, тот найдет поначалу немного сторонников; но если мы думаем о будущем, то можем рассчитывать на ассимиляционные процессы в языке, которые избавят язык от всего, что появилось, исходя из сиюминутной потребности. При этом не надо забывать, что много прекрасного и выразительного в языке либо появилось, либо было извлечено из забвения именно благодаря переводу. Мы редко говорим и слишком много болтаем, и в настоящее время то же происходит и в литературе, и перевод немало способствует возвращению речи ее весомости. Настанет время, когда у нас наконец-то будет общественная жизнь, и с одной стороны, появится содержание, достойное языка, а с другой, — талант ораторов получит свободное развитие. Вот тогда для развития языка уже не будет нужен перевод. И пусть это время придет раньше, чем мы пройдем все круги мучений переводчика!

1 О подобном периоде в жизни немцев Гете говорил так: прозаических переложений, в том числе произведений поэзии, становится все больше; являясь в той или иной мере парафразами, они весьма полезны для образования молодежи («Из моей жизни», III, с. 111). В этом я с ним вполне согласен, потому что в такое время иноземная поэзия может быть оценена только в смысле новизны сюжета, а ее метрическая и музыкальная ценность не могут получить признание. Но я не верю ни в то, что и теперь еще юмор Фосса или Шекспир в переводе Шлегеля могут быть только содержанием ученых дискуссий, ни в то, что и сегодня еще прозаическое переложение Гомера может способствовать настоящему воспитанию вкуса и пониманию искусства. Для детей нужна обработка, как у Беккера, а для взрослых, молодых и старых, — метрический перевод, которого, возможно, пока еще нет. Третьей промежуточной формы, которая была бы продуктивной, я не вижу.



Достарыңызбен бөлісу:


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет