Фридрих Ницше Разнообразно восхождение великих людей на горизонте че



Pdf көрінісі
бет1/3
Дата02.04.2019
өлшемі294.59 Kb.
  1   2   3

А. БЕЛЫЙ

Фридрих Ницше

Разнообразно  восхождение  великих  людей  на  горизонте  че

ловечества. Мерно и плавно поднимаются они к своему зениту.

Им  не  приходится  пить  вино  поздней  славы,  отравленной  не

признанием — ароматом  увядающих  роз.  Не  взрывом  светлого

восторга  встречает  их  человечество,  чтобы  потом  погрузить  во

мрак  небытия.  Но,  как  мед  солнечных  лучей,  скопляется  в  ду

шах их светлое величие; и какое целебное вино отстаивают они

в  своих  книгах:  откроешь — страница  обольет  светом;  вы

пьешь — и  светлый  хмель  успокоено  убаюкает  жизнь.  Да!  на

свою  судьбу  жаловались  и  они,  но  как  общи  такие  жалобы!

Ведь к таким жалобам присоединится всякая душа, которая

не  до  конца  открыта  себе  подобным.

Как многолетний, устойчивый дуб, медленно вырастал Гете.

И  только  к  пятидесяти  годам  созревала  «Критика»  в  упорном,

как  железо,  сознании  Иммануила  Канта.  Но  чтобы  лекции  его

не посещались, чтобы заботы его не возбуждали интереса среди

избранных  умов  своего  времени, — такого  периода  не  суще

ствовало  в  деятельности  кенигсбергского  философа.

Как  не  похожа  судьба  его  на  судьбу  Артура  Шопенгауэра,

который  к  двадцати  годам  измерил  горизонты  своей  мысли;

оттого,  быть  может,  и  оборвал  он  громкую  свою  песнь  песнью

лебединой;  потом  она  медленно  замирала  и  перешла  в  звуки…

плаксивой  флейты,  которой  утешал  себя  в  старости  мрачный

старик. Всю жизнь его замалчивали, обходили, не хотели печа

тать;  наконец,  признали  озлобленного  старика,  склоненного

над  воспоминаниями,  потому  что  разве  не  сладким  воспомина

нием  является  второй  том  «Мира  как  воли  и  представления»,

где  блеск  остроумия  вперемежку  с  шипением  на  Гегеля  и  упо

минанием об увенчанном своем труде направлены на то, чтобы

оправдать  мысли,  изложенные  двадцать  лет  назад?  Я  не  гово



2

рю  уже  о  «Воле  в  природе»,  неудачной  попытке  обосноваться

на  биологии.  Слава  вскружила  голову  пессимистическому

флейтисту;  он  позволял  целовать  у  себя  руки.

Так  же  вскружила  слава  голову  Вагнера,  когда  он  уселся  на

возвышении,  напоминающем  трон.  Два  гениальных  старика,

одержимых  манией.

Не  то  Ницше.

Не  взрывом  светлого  восторга  встретили  Ницше  современ

ники;  но  ученый  синклит  одобрительно  следил  за  деятельнос

тью  юного  профессора,  чтобы  потом  отвернуться  от  гениального

поэта и мудреца; и только старик Яков Бургхардт

1

 благословил



его деятельность; да снисходительно недоумевал замечательный

Дейссен


2

. Одиночество медленно и верно вокруг него замыкало

объятья.  Каждая  новая  книга  отрезала  от  Ницше  небольшую

горсть  последователей.  И  вот  он  остался  в  пустоте,  робея  перед

людьми.

Трогателен  рассказ  Дейссена  о  том,  с  какой  искательной  ро



бостью  передал  ему  Ницше,  одиноко  бедствующий  в  Швейца

рии, свое «Jenseits», прося не сердиться. Или Ницше, вежливо

выслушивающий самоуверенную болтовню Ипполита Тэна

3

 (см.



переписку  Ницше  с  Тэном).  Или  Ницше,  стыдливо  следующий

за  Гюйо  в  Биарицце,  боясь  к  нему  подойти.  Или  Ницше,  после

ряда  замечательных  исследований,  уже  больной,  снисходитель

но  замеченный  господином  Брандесом!

Поздняя  слава  не  вскружила  голову  Ницше;  слава  Ницше

началась  как то  вдруг;  последние  книги  его  уже  никем  не  рас

купались;  и  вдруг — мода  на  Ницше,  когда,  больной,  он  уже

ничего  не  понимал,  больной  на  террасе  веймарской  виллы.

И Кант, и Гете, и Шопенгауэр, и Вагнер создали гениальные

творения.  Ницше  воссоздал  новую  породу  гения,  которую  не

видывала  еще  европейская  цивилизация.

Вот  почему  своей  личностью  он  открывает  новую  эру.

Анализируя  произведения  Ницше,  мы  усматриваем  в  них

все  черты  гения  старого  типа;  но  сквозь  эти  черты,  как  сквозь

маску,  в  нем  просвечивает  и  еще  что то,  неведомое  европей

цам.  Это  «что то»  и  есть  загадка,  которую  он  предлагает  пере

довым  фалангам  европейской  культуры.  И  над  нашей  культу

рой  образ  его  растет,  как  образ  крылатого  Сфинкса

4

.  Смерть



или  воскресение:  вот  пароль  Ницше.  Его  нельзя  миновать:  он —

это  мы  в  будущем,  еще  не  осознавшие  себя.

Вот  что  такое  Ницше.

Теософы  возводят  на  степень  догмата  фантастическую  уто

пию развития человечества: разные расы человечества сменяют


3

друг  друга,  отлагая  свои  пласты,  так  сказать,  свою  психиче

скую  формацию  в  истории.  Так:  монгольская  раса  принадле

жит к четвертой расе; европейцы— представители пятой расы:

среди них здесь и там начинают появляться представители ше

стой,  грядущей  расы,  одаренные  ясновидением.  Любая  раса  не

может  переступить  ей  отмежеванных  границ  в  переживании  и

опознании  жизни.  Там,  где  кончается  горизонт  постижений

одной  расы,  для  другой  лишь  начало  пути  к  горизонту.  В  этом

смысле  каждая  последующая  раса,  включая  в  себе  полноту

предшествующих  рас,  видит  над  собой  новое  небо,  недоступное

зрению умирающей расы. Отдельные личности грядущей расы,

преждевременно рожденные в период господства обреченной на

вырождение расы, — это дети, заброшенные из будущего в цар

ство стариков. До конца мы не можем понять их в их устремле

нии.  Но  они  при  случае  скрывают  свой  лик  маской  наших  ми

росозерцании. И нам, в свою очередь, терминология, заученная

назубок, как будто и доступна: произнося слова из их лексико

на,  мы  приспособляем  к  новым  словам  содержание  нашей  вет

шающей  души.  Представители  вырождения,  мы  гримируемся

заемными  красками  не  нам  посланной  молодости.  Более  того:

нас  влечет  к  молодым,  потому  что  от  старости  мы  впадаем  в

детство.

Теософский  символ  о  смене  рас  я  вовсе  не  имею  стремления

догматизировать.  Просто  учение  это  вспоминается,  когда  име

ешь  дело  с  личностью  Ницше.  Нечто  воистину  небывалое  для

нашей эпохи светит нам в базельском профессоре классической

филологии.  При  анализе  его  философии,  слога,  который  он  по

дарил немцам, не откроем того, что с особенной силой пронзает

нас  в  Ницше.  Стиль  новой  души — вот  что  его  характеризует.

В  прошлое  глядит  его  демонский  образ,  но  то  обман:  счастли

вый,  как  дитя,  ясный,  он  отражается  в  будущем.

Душа  Ницше  предугадала  грядущую  расу;  вот  почему  она

нового  стиля;  вовсе  не  выражается  этот  стиль  в  изощренных

прическах  и  декоративных  панно  нашего  времени,  этих  крас

ках  заемной  молодости  на  морщинистом  теле  человечества.

Наоборот:  идеология  его  вполне  разложима.  Но  идеология  для

этого  иностранца — средство  заговорить  снами  на  нам  понят

ном языке. Что подглядел у нас иностранец? Над иностранцем

смеются,  но  к  нему  и  прислушиваются:  как то  мы  преломи

лись  в  его  глазах?  Не  преломились  ли  мы  вверх  ногами?

Хорошо известные способности входят в душу нашу в разно

образных  сочетаниях.  Разнообразие  сочетаний — если  так  опре

делим  мы  индивидуализм  Фридриха  Ницше,  мы  ровно  ничего



4

не  поймем.  Ницше  переместил  душу  на  новый  фундамент;  из

неизвестной дотоле основы души вывел он всяческое сочетание

душевных  способностей.  Вот  почему  он  вовсе  и  не  индивидуа

лист  в  смысле  современности.  Но,  утверждая  старые  истины,

он  нов.  Как  теперь  назвать  хорошо  известные  чувства,  как  на

звать  боль,  если  боль  не  только  боль,  и  радость  не  вовсе  ра

дость,  добро 

не  добро,  но  и  зло  не  зло?  Не  произошел  ли  взрыв

в хорошо известном сосуде, именуемом душой? Осколки сосуда

изранили  тело  Ницше;  изранят  и  нас,  если  мы  к  нему  подой

дем.

Говоря  о  любви  к  дальнему,  о  любви  к  дальним  горизонтам



нашей  души,  он  диаметрально  противоположен  тем  ницшеан

цам,  которые  довольствуются  раскраской  всего  окружающего

нас  в  заревых  тонах.  И  если  Ницше  мог  назвать  только  зарю

золотой,

— писатели  стиля  модерн  наделят  золотом  что  угод

но. Ницше — изысканнейший стилист; но свои утонченные оп

ределения  прилагает  он  к  столь  великим  событиям  внутренней

жизни,  что  изысканность  стиля  его  начинает  казаться  просто

той.  Ницше  честен,  прост  в  своей  изощренности.  И  только  в

оперении  сказывается  в  нас  родство  с  Ницше.  Мы  утыкались

райскими перьями, отняв их у того, кто умел летать; на наших

перьях  не  полетишь,  назови  мы  себя  хоть  птицами  в  воздухе.

Бренную  душу  у  нас  вырывает  Ницше  для  того,  чтобы  мы

превратили  ее  в  колыбель  будущего.  Для  этого  измышляет  он

новое  средство:  библейское  хождение  перед  Богом  превращает

в  хождение  перед  собой.  В  себе  опознать  основные  стремления,

т. е. в себе узнать свое и себя своему подчинить ему нужно. Тут

его  мораль  беспощадная,  строгая.  И  это  оттого,  что  свое  вовсе

не  свое:  оно — общее  дитя:  дитя  человечества,  в  котором  идет

борьба  вырождения  с  возрождением.  Человеческий  вид  даст

новую разновидность — или погибнет. Существо нового челове

ка  предощущает  Ницше  в  себе.  Он,  только  он  первый  из  нас

подошел  к  рубежу  рождения  в  нас  нового  человека  и  смерти  в

нас  всего  родового,  человеческого,  слишком  человеческого:  но

вый  человек  уже  приближается  к  нам.  И  горизонт  наш  уже  не

тот:  и  в  иных  из  субъективнейших,  по видимому,  переживаний

опознаем  мы  как  бы  генерал бас  всей  культуры,  а  в  других —

нет:  «то,  не  то», — говорим  мы  о  двух  одинаково  субъектив

ных переживаниях, хорошо зная, что одно из них действитель

но  субъективно,  а  другое  лишь  носит  маску  субъективности,

ибо  оно  объективно  в  своей  индивидуальности.  Об  этом  впер

вые заговорил Ницше: заря, душа, земля, небо — не все ли рав

но,  как  называет  Ницше  свою  дорогую  тайну?  В  нем,  как  в



5

фокусе,  сосредоточено  все  вещее,  что  когда либо  входило  в

душу  человека  ужасом  и  восторгом,  нежностью  и  яростью,

бурей и тишиной, ясным небом и душной тучей. До Ницше не

переступаемая  бездна  отделяла  древнеарийских  титанов  от  но

воарийской  культуры.  Между  гениальнейшим  лирическим

вздохом  Гете  (этого  самого  великого  лирика)  и  раскатом  грома

какого нибудь  Шанкары  и  Патанджали

5

— какая  пропасть!



После  Ницше  этой  пропасти  уже  нет.  «Заратустра» — закон

ный  преемник  гетевской  лирики;  но  и  преемник  «Веданты»  он

тоже.  Ницше  в  германской  культуре  воскресил  все,  что  еще

живо  для  нас  в  Востоке:  смешно  теперь  соединять  Восток  с  За

падом,  когда  сама  личность  Ницше  воплотила  это  соединение.

В Ницше переместился фокус душевных деятельностей, а не

сами  они.  Будь  он  среди  себе  подобных,  быть  может,  учение  о

сверхчеловеке  заменил  бы  он  учением  о  норме  развития  инди

видуальностей:  был  бы  универсалистом,  а  не  индивидуалис

том.  Следует  расчленить  индивидуализм  Ницше  в  его  учении

от  самого  Ницше,  столь  индивидуального  в  нашей  эпохе,  уни

версального  в  будущем.  Есть  личность  Ницше.  Есть  учение

Ницше  о  личности.  Оно  вытекает  из  его  личности;  оно — не

теория. Наконец, возникает вопрос о том, чем было для Ницше

его  учение:  провозглашением  истины  или  средством  оттолк

нуться от ветхого образа современности? Как пользовался Ниц

ше  этим  средством?  Для  себя  ли  пользовался  или  для  своего!

«Разве  я  для  себя  хочу  счастья?» — восклицает  он.

Все для него — мост и стремление к дальнему. Он приглаша

ет  любить  страну  наших  детей;  он  запрещает  смотреть  туда,



откуда 

мы  идем;  наша  честь  в  том,  чтобы  поняли  мы,  куда

приближаемся  в  детях.  Но  чтобы  знать,  куда  идешь,  нужно

развить в себе свое будущее, т. е. иметь его: иметь образ нового

человека,  новое  имя  на  камне  души.  Здесь  Ницше — апока

липтик.


Личность,  понятая  в  грубо  физиологическом  смысле,  вовсе

не  цель  развития.  Такая  личность  протянута  в  род,  в  законы

рода,  в  то, откуда  мы  идем.  Ее  автономия  есть  власть  рода:  не

свобода,  а  порабощение.  Заметьте:  до  сих  пор  Ницше  своеобраз

но идет вместе с Кантом; но там, где чисто теоретически утвер

ждает  Кант  свой  практический  разум,  там  практически,  как

природу,  утверждает  Ницше  свою  свободу.  Теория  для  него —

способ  заговорить  с  современниками;  психология — тоже  спо

соб рассмотреть в себе то, что требуется отсечь. Оба способа по

могают ему заговорить с современниками, чтобы призвать их к

их  будущему,  если  будущее  это  у  них  есть.


6

«Дам  ему  белый  камень  и  на  нем  написанное  новое  имя,  ко

торого  никто  не  знает,  кроме  того,  кто  получает», — сказано  в

Апокалипсисе

6

. Никто лучше Ницше не понял бы смысла этих



слов.  Вторично  родиться  звал  нас  Ницше,  и  горы— подножие

новорожденного.  «Новое  имя»  и  назвал  Ницше,  притом  совер

шенно  формально:  «сверхчеловек»,  заимствовав  термин  из  чу

жой  терминологии  (у  Гете).  Сверхчеловек — это  наименование.

Есть  ли  наименование  еще  и  личность?  Если  да,  то  в  символи

ческом  смысле.  Скорее  имеем  мы  дело  с  грезящимся  лозунгом,

несознанной  и,  однако,  предощущаемой  нормой  развития;  пре

дощущение  превращаем  мы  в  цель  устремлений.  И  поскольку

цель  развития  неопределима  сознанием,  являясь  предпосылкой

роста самосознания, постольку воля превращает эту цель в твор

ческий  инстинкт;  инстинкт  сохранения  вида  рисует  прообраз

предела,  который  доступен  развитию  личности;  этим  пределом

является  новая  разновидность  человеческого  рода;  сверхчело

век

— художественный образ этой разновидности: он продикто

ван  творческой  волей.  Созидающая  греза  противополагается

действительности, разлагающей личность. «Сверхчеловек» для

Ницше — более реальная греза, нежели реальные условия среды.

Философское  credo  Ницше  слагается  из  двух  элементов,  по

существу  противоположных.  В  основе  его  лежит  греза  худож

ника  о  нормальном 

:

человеке,  способном  пройти  все  ступени



развития и дать разновидность. В себе осознал Ницше эту грезу

как  веление  инстинкта  самосохранения;  инстинкту  подчинил

логическое  мышление;  подобно  Авенариусу

7

,  он — философ



алогизма. Но глубже Авенариуса понял он невозможность про

поведи алогизма в терминах теоретической философии. Вот по

чему  не  доказательство,  а  внушение  полагает  он  в  основу  своего

метода.  Вот  почему  на  творчестве,  а  вовсе  не  на  теории  знания

базирует  он  свою  систему.  Из  теоретика  превращается  в  прак

тика.  «Мое  учение  о  сверхчеловеке, — как  бы  говорит  он, —

внушено  мне  инстинктом  самосохранения,  рисующим  символ

будущего  человека;  мне  остается  показать,  каков  путь  осуще

ствления  этой  грезы».  Тут  вступает  в  свои  права  уже  не  худо

жественный,  но  моральный  момент  его  философии:  к  образам

будущего  прокладывает  он  тропу  через  косность  среды;  при

глашает  и  нас  упражняться  гимнастикой  творчества,  чтобы

развить  мускулы,  способные  выковать  ценность;  тут  предлага

ет  Ницше  свою  реальную  телеологию;  она  состоит  из  ряда

практических,  последовательно  расположенных  советов,  напо

минающих  по  форме  изречения  Лао Дзы,  Будды,  Христа,  Ма

гомета

8

,  советы  эти  обращены  к  внутреннему  опыту  учеников;



7

внешний  же  опыт — биология,  наука,  философия — все  это

для  Ницше  средства  подачи  сигналов.  Реальная  телеология

Ницше  одинаково  противоположна  телеологизму  Фихте,  уче

нию о целесообразности Канта, как и естественнонаучной теле

ологии.  Вот  почему  говорит  он  не  столько  логикой,  сколько

образом.

Художественный  символизм  есть  метод  выражения  пережи

ваний  в  образах.  Ницше  пользуется  этим  методом:  следова

тельно,  он — художник;  но  посредством  образов  проповедует

он  целесообразный  отбор  переживаний:  образы  его  связаны,

как  ряд  средств,  ведущий  к  цели,  продиктованной  его  жизнен

ным  инстинктом:  вот  почему  метод  изложения  Ницше  имеет

форму  телеологического  символизма.

Индивидуализм  в  преодолении  косности  среды  у  Ницше  не

обходимо  отличать  от  индивидуализма  нашего  «я»,  свободного

от  косности.

Первого  рода  индивидуализм  есть  тактический  индивидуа

лизм  (борьба  за  право  личности);  второго  рода  индивидуализм

есть  свобода  моего  «я»  (утвержденные  права  личности).

Черт  абсолютно  свободной  личности  не  касается  Ницше  во

все; их символизирует он то в ребенке, то в сверхчеловеке. И мы

не  знаем,  проявляется  ли  абсолютно  свободная  личность  у

Ницше  в  индивидуально единичных  или  индивидуально всеоб



щих 

нормах.  Мы  не  знаем,  индивидуалист  или  универсалист

Ницше  в  тривиальном  смысле  этих  слов,  потому  что  ходячие

представления  об  индивидуализме  не  имеют  ничего  общего  с

содержанием  этого  понятия  у  Ницше.  Совершенно  независимо

от  свободы  абсолютной  личности  развертывается  боевая  плат

форма  Ницше  о  спасении  элементов  грядущей  свободы  в  демо

рализующих  условиях  современности;  боевая  платформа  Ниц

ше (тактический индивидуализм) до сих пор смешивается с его

проповедью  свободы  личности.  Стремление  к  этой  свободе —

категорический  императив  новой  морали;  первая  формула

его — отрицание  существующих  моралей.

«Сверхчеловек» у Ницше не антропологический тип. Сам он

неоднократно  принимается  возражать  Дарвину  и,  тем  не  ме

нее,  пользуется  Дарвином:  но  пользуется,  как  случайно  подо

бранной  на  пути  хворостиной,  чтобы  нанести  удар  подвернув

шемуся  под  ноги  схоластику;  нанести  удар,  отшвырнуть,

обтерев  при  этом  руки.

«Обидная ясность», — морщится Ницше, упоминая о Джоне

Стюарте Милле. В глубине души не мог не питать он подобных

же чувств и к Дарвину. Но и обидными ясностями дерется он в


8

пылу  боя.  Все  для  него,  где  нужно, — средство,  чтобы  сбить  с

ног.  Здесь  устроить  католичеству  засаду  из  Боклей

9

,  Миллей,



Дарвинов;  там  пустить  под  ноги  почтенным  ученым  иезуита.

Сомнительно  видеть  в  биологической  личности  сверхчелове

ка;  еще  сомнительнее,  чтобы  это  была  коллективная  личность

человечества.  Скорее  это — принцип,  слово,  логос  или  норма

развития,  разрисованная  всеми  яркими  атрибутами  личности.

Это — икона  Ницше.  Учение  Ницше  о  личности — ни  теория,

ни  психология;  еще  менее  это — эстетика  или  наука.  Все  более

это — мораль,  объяснимая  в  свете  теории  ценностей — теории

символизма.

Ницше  драпировался  во  все,  что  попадало  ему  под  руки.

Как  попало,  окутывает  он  свои  символы  тканью  познания.  Но

если  соткать  в  один  плащ  разноцветные  одеяния  Ницше — мы

получили  бы  плащ,  сшитый  из  лоскутов,  где  каждый  лоскут

оказался бы догматом, требующим критической проверки. При

желании  отыскать  единство  этих  догматов  пришли  бы  к  жал

кой  схоластике — не  более:  но  в  лицо  тому,  кто  увлекся  бы  по

добным занятием, захохотал бы сам Ницше. Приводить Ницше

к  идеологии  столь  же  благодарное  занятие,  как  отыскивать

смысл  великой  идеологии  Канта  в  заржавленном  пере,  кото

рым были написаны последние страницы его «Критики», или в

нюхательном  табаке,  которым  мог  пользоваться  старик.  Дог

матические  утверждения  Ницше — всегда  только  известковые

отложения  на  какой нибудь  жемчужине:  жемчужиной  оказы

вается  тот  или  иной  практический  совет,  как  бороться  с  вы

рождением,  как  вырастить  ребенка — новую  душу,  из  которой

будет соткано тело сверхчеловека, указание на то, что есть цен

ность.

Как  творить  ценности?  Вот  кипящее  стремление  Ницше.



Как  разжечь  солнечный  свет  там,  где  перед  нами  лишь  груда

потухающих  углей?  Как  превратить  эти  уголья  в  уголья  солн

ца,  расплавить,  чтобы,  как  вино  новое,  потекли  они  в  жажду

щие  уста  и  кровь  в  вино  претворили,  пресуществили  человека.

«Пейте  от  нее  все:  вот  кровь  Моя  Нового  Завета

10

», — говорит



Христос;  но  только  тогда  кровью  станет  вино,  когда  пьяная

счастьем  кровь,  кровь,  в  вино  претворенная,  нам  мир  преобра

зит:  опьяненные  счастьем,  мы  тогда  измерять  будем  силу  свое

го  восторга  страданием  крестным.  Только  Христос  и  Ницше

знали  всю  мощь  и  величие  человека.

«Не  выпивает  ли  душа  каплю  счастья — золотого  вина», —

восклицает  Заратустра,  покрытый  пятнами  солнечных  листь

ев.  Здесь  совершается  тайна  причастия  светом.  И  нет  ему  слов



9

ответных  в  нашей  культуре;  и  только  из  дали  времен,  из  пога

сающих  зорь  христианства,  что  будто  леопардовой  шкурой  ук

рыли  вечереющий  эфир, — оттуда,  откуда  поднимается  взды

хающее  счастьем  дуновение, — будто  с  детства  знакомый,

давно  забытый  голос:  «Пейте  от  нее  все:  вот  кровь  Моя  Нового


Каталог: pdf


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет