Фрагмент: С. 107-112



Дата02.04.2019
өлшемі72.51 Kb.
Бриссон Люк. Софисты // Греческая философия / Под ред. Моники Канто-Спербер. М.: ГЛК, 2006. Т.1. С.97-131.
Фрагмент: С. 107-112

НАЗВАНИЕ «СОФИСТЫ»



В древнегреческом языке слово sophos первоначаль­но обозначало того, кто обладает некоторым умением, ино­гда природным, но в большинстве случаев приобретенным: например, умением возничего, кормчего, прорицателя, вая­теля и т. д. Вот почему это слово употреблялось и для обозна­чения способности более распространенной — не только того благоумия, какое явили Семь мудрецов, чья мудрость состояла главным образом в умении вершить государственные дела, но и той ловкости, которую обнаруживает любой не обделенный здравым смыслом человек. Иначе говоря, слово sophos может иметь одновременно и положительную, и отрицательную кон­нотацию. Улисс и Неоптолем в трагедии Софокла Филоктет прекрасно иллюстрируют эту двойственность.
Что же касается слова sophistes, то это — назва­ние действователя, образованное от глагола sophizesthai. Как отмечает Диоген Лаэртский (I, 12), sophistes и sophos вначале были синонимами. Подтверждение этому есть у Геродота, называющего sophistes Пифагора, Солона и тех, кто установил культ Диониса, и повествующего о том, что все софисты Греции, включая Солона, побывали у лидийского ца­ря Креза [См.: IV, 95; I, 29-30; II, 49 (в переводе Г.А.Стратановского sophistes – «мудрец»).]. Когда же значения слов sophistes и sophos раздели­лись, первое стало обозначать преподавателя. Понимаемое в таком смысле, оно сначала применялось к поэтам, потому что в Древней Греции практическое воспитание и преподавание основ нравственности были главной обязанностью поэтов, как разъясняет Платон во II и III книгах Государства. В V в. сло­во sophistes уже обозначало не только стихотворцев, по и со­чинителей прозы.
О двойственном отношении афинян к софистам свидетель­ствует эпитет deinos, обыкновенно присоединяемый к суще­ствительным sophistes и sophos. Так же как и его французские эквиваленты formidable, terrible [Французское formidable, помимо значения «грозный», «страшный», «чу­довищный», имеет (в разговорном употреблении) значение «великолепный», «замечательный», «колоссальный» и т. п. Так же и terrible: «ужасный», «страш­ный», «грозный» — и (разг.) «замечательный», «классный». У греческого deinos наряду с другими значениями есть и значение «великий», «замечательный», «превосходный», а также «искусный».], это греческое слово выра­жает одновременно страх и восхищение и связывается с весь­ма разнородными реальностями: deine могут быть дикие жи­вотные, оружие, Харибда, молния, богиня, царь и т. д. Софи­стов чаще всего порицают, во-первых, за то, что познания их намного скуднее заявленных, и, во-вторых, за то, что они используют свой ум для дурных целей, как дает понять тра­гик Софокл (фр. 97 Nauck), современник Протагора. В свою очередь, и Аристофан не отказывает себе в удовольствии сы­грать на этой неприязни, разоблачая софистов как шарлата­нов. Протагор в одноименном диалоге Платона объясняет, что только опасаясь людской зависти Гомер, Гесиод, Симонид, Орфей, Мусей, Икк из Тарента, Геродик из Селимбрии, Агафокл и Пифоклид Кеосский — все эти знаменитости не стали величать себя «софистами» (Протагор, 316 d-e). Неудивитель­но, что Эсхин, в следующем столетии, назовет Сократа «со­фистом» (Против Тимарха, 173) и точно так же Лукиан, во II в. по Р. X., будет говорить о Христе как о «распятом софисте» (О смерти Перегрина, 13).

ЧТО ТАКОЕ СОФИСТ



Как узнать софиста в Афинах, где жил Сократ, — в Афинах 450-400 гг.? Чтобы зваться софистом, достаточно обладать следую­щими отличительными признаками.
Первая характерная черта — профессионализм, который распознается по двум признакам: подготовленность к ремес­лу софиста и взимание денежного вознаграждения. У софи­стов, в частности у Протагора, два рода учеников: наряду с мо­лодыми людьми из состоятельных семейств, предназначаю­щими себя для государственной деятельности и свое обучение у софистов считающими за общее образование, есть и такие, кто, как Антимер из Менды, «учится ремеслу (epi tekhnei), чтобы самому стать софистом» (Протагор, 315 а). Как бы то ни было, преподавание это платное. По Сократу, Протагор первым стал требовать вознаграждение (misthon) (Протагор, 349 a). В Платоновском корпусе насчитывается тридцать одно упоминание о том, что софисты брали за обучение плату. Ксенофонт (Воспоминания I, 6, 13), Исократ и Аристотель (О софи­стических опровержениях, 165 а 21, ср. 183 b 36 сл.; Никомахова эти­ка, 1164 а 30) тоже приводят этот факт. Но если Исократ сетует на скромность своих доходов (Об обмене имуществом, 155 f), то Платон любит рассказывать о богатстве софистов, в особенно­сти Протагора (Менон, 91 d), Горгия и Гиппия (Гиппий больший, 282 d-e). Порицания за взимание платы разнятся в зависимо­сти от того, исходят ли они от консерватора, вроде Анита, или же от такого реформатора, как Сократ. Для Анита, кото­рый изъясняется на этот счет в конце Менона, знание, будто бы передаваемое софистами, — всего лишь то, чем должен об­ладать всякий достойный человек, и приобретать его незачем, так как обладают им в некотором смысле от природы, благо­даря подражанию доблестным афинским предкам. Для Сокра­та (Воспоминания I, 2, 6; I, 6, 5) получать деньги за преподава­ние подобного знания — значит отчуждать свою свободу, тор­говать собой интеллектуально.
Местом преподавания иногда служили частные дома. В до­ме Каллия, богатейшего человека в Афинах, потратившего на софистов больше денег, чем кто-либо другой из его сограждан (Апология, 20 a), развертывается сцена, изображенная Плато­ном в Протагоре; здесь же, согласно Псевдо-Платону (Аксиох, 366 с), преподает Продик. Горгий демонстрирует свое искус­ство, отвечая на вопросы всех желающих, в доме Калликла (см. начало Горгия). Однако эпидиктические речи произно­сились главным образом в общественных местах: Гиппий вы­ступает с одной из таких речей в школе Фидострата (Гиппий больший, 286 b), Продик — в Ликее (Эриксий, 397 c). Расценки упоминаются неоднократно: ½, 2 и 4 драхмы за одну речь Продика (Псевдо-Платон. Аксиох, 366 с). Доказательства, состав­лявшие суть этих речей, могли принимать форму либо вопро­сов и ответов, как, например, у Горгия (Горгий, 447 c; Менон, 70) или у Гиппия (Гиппий меньший, 363 c-d), либо написанной за­ранее речи, тема которой, зачастую парадоксальная, позволя­ла оценить виртуозность автора, — как, например, у Гиппия (Гиппий больший, 286 а), Горгия (Филострат. Жизнеописания со­фистов I, 9) и Протагора (Протагор, 329 b, 335 a). Защита Паламеда и Похвала Елене Горгия — два замечательных образца эпи-диктических речей. Присутствие софистов на Олимпийских играх и в других местах имеет троякое значение. Оно пока­зывает, что софисты смотрели на себя как на преемников по­этов и рапсодов, устраивавших во время Игр свои выступле­ния. Далее, оно подчеркивает состязательную сторону про­фессии софиста, предполагающей соревнование. И, наконец, поскольку Олимпийские игры давали возможность гражданам разных городов встретиться и в какой-то мере забыть о своих разногласиях, софисты, которые, как правило, всюду были чу­жестранцами, находили на этих празднествах самую благопри­ятную для себя атмосферу.
Единственным предметом, которому обучали все без ис­ключения софисты, было искусство слова, риторика (tekhne rhetorike). Что под этим подразумевалось? В Древней Греции термин tekhne обозначал практику, отличающуюся от практики неспециалиста постоянством, об­условленным, в частности, кодификацией ее правил. Прави­ла риторики определялись в результате рефлексии, устанав­ливавшей прямую связь между использованием некоторого риторического оборота и достижением некоторого эффекта — эффекта, который мог быть объектом рациональной оценки. Таким образом, техника красноречия представляла собой в основном совокупность приемов, помогающих тому, кто поль­зуется ими на практике, оказать на слушателей, в суде или в со­брании, желаемое воздействие.
Напомним, что в V в. в Афинах утвердилась прямая демо­кратия, главным институтом которой было народное собра­ние, где обсуждались назревшие проблемы и принимались решения. Для участия в собрании по многу раз в году сходи­лись сотни граждан; беднейшим выплачивалось вознагражде­ние (misthos), хотя бы на время освобождавшее их от каждодневного труда. Кто-либо из именитых граждан выдвигал и защищал проект закона; если мнения не совпадали, про­ект подлежал обсуждению, после чего следовало голосование и законопроект принимался либо отвергался как неудачный. Mutatis mutandis [лат. – с соответствующими изменениями], то же происходило при избрании магистра­тов (тех, кто исполнял общественные должности), в том чис­ле и важнейшего из них — стратега. В условиях прямой демо­кратии способность убеждать словом оказывалась решающей, задавались ли целью получить выборную должность или про­вести проект закона, порой вовлекавшего город в кровопро­литную войну. С другой стороны, афинский гражданин сам, лично, обеспечивал защиту своих прав в суде. Перед тяжу­щимися, которым помогали «синегоры», свидетели, движи­мые весьма различными побуждениями солидарности, нахо­дились магистрат (осуществлявший «гегемонию» в судебном процессе, после того как утратил право судить и стал выпол­нять функцию «сдерживания») и присяжные, попросту пре­кращавшие спор голосованием, без предварительного сове­щания. Судебный процесс в Афинах рассматриваемого перио­да в некоторых отношениях выглядит как состязание сторон: тут реально действуют только они одни, так как роль судебной власти заключается лишь в том, чтобы следить за состязани­ем, заставлять участников его соблюдать правила и потом за­свидетельствовать итог прений, а роль судей ограничена тем, чтобы судить — т. е. выносить приговор согласно с законом, или по справедливости, — не предпринимая никаких самосто­ятельных действий, будь то для установления факта или же для исполнения приговора.
Понятно, почему так дорого платили тому, кто, сам занима­ясь ораторским искусством, мог преподавать его или даже из­лагать в учебниках риторики вроде тех, о которых упомина­ет в конце Федра [266 d] Платон. Понятно и то, почему многих со­фистов интересовало все, что прямо или косвенно касалось речей: правильность слов, ритм, толкование поэтов и даже музыка в узком смысле слова, так как стихи нередко читались с музыкальным и даже хореографическим сопровождением. Понятно, наконец, почему упражнение памяти составляло не­обходимое условие подготовки оратора.
Учитывая все сказанное, вполне естественным было заявле­ние Протагора, что он преподает arete (добродетель), вырабатывая у своих учеников умение «наилучшим образом управлять собственным домом, а в отношении дел государ­ственных становиться всех сильнее и в поступках, и в речах» (Протагор, 319 a): понимаемое в самом широком смысле, сло­во arete (его можно перевести как «превосходство», «добродетель») действительно охватывает все те качества, которые в греческом обществе этой эпохи способны принести человеку успех, доставляя ему восхищение сограждан и обеспечивая со­ответственные выгоды или почести. И если Горгий представ­ляется Платону «ритором», а не софистом, то именно потому, что, как мы видели, он не помышляет обучать добродетели.
Для людей, полагавших, что афинский гражданин обладает добродетелью как природным даром, сам факт, что софисты, не будучи афинянами, берутся учить добродетели, был возму­тительным. Ведь софисты, даже если слава их распространя­лась за пределы родного города, оставались для афинян ино­земцами. Коль скоро они не могли занимать никакой государ­ственной должности в Афинах или в другом чужом для них городе, им оставалось только предлагать свои таланты к услу­гам граждан, разумеется не безвозмездно.
Впрочем, по мнению Платона (Тимей, 19 е), как раз эта от­чужденность, это «бродяжничество», внушает подозрение, что софисты в принципе не способны быть носителями под­линного знания в сфере политики.

Достарыңызбен бөлісу:


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет