Е. А. Бобров как историк философии и просвещения в россии



бет1/9
Дата02.04.2019
өлшемі0.88 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


КАЗАНСКИЙ (ПРИВОЛЖСКИЙ) ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Ф.Ф. Серебряков

Е.А.БОБРОВ КАК ИСТОРИК ФИЛОСОФИИ И ПРОСВЕЩЕНИЯ В РОССИИ

Учебное пособие


Казань 2013
УДК 1(091)

ББК 87.3

С32


Печатается по рекомендации

Редакционно-издательского совета

Философского факультета Казанского (Приволжского)

федерального университета
Научный редактор – доктор философских наук, профессор М.Д.Щелкунов
Рецензенты:

доктор филос. наук, проф.А.Б.Лебедев

доктор филос. наук, проф. А.Н.Юзеев
Серебряков Ф.Ф.

С32 Е.А.Бобров как историк философии и просвещения в России: учебное пособие/Ф.Ф.Серебряков. – Казань: Казанский университет, 2013. - 157с.
ISBN 978-5-00019-162-0

В учебном пособии рассматривается учёная деятельность профессора трёх российских университетов Евгения Александровича Боброва, как историка философии и просвещения в России, на основе его разнообразных произведений. Изложение философии и просвещения в России в интерпретации профессора Е.А. Боброва, как правило, сопровождается показом общего культурно-исторического фона (прежде всего, в области образования и становления философии в России) того периода, о котором идёт речь.. Отмечаются основоположения собственных философских воззрений профессора как методологической базы изложения им истории философии и просвещения в России, а также особенности его исследовательского подхода к рассматриваемой проблематике.

Пособие предназначено, в первую очередь, для студентов КФУ, занимающихся по курсу «Философская мысль в Казанском университете», но может представлять также интерес для всех, кто неравнодушен к истории философии и просвещения в России, к деятельности её подвижников на поприще её исследования и освещения.


ISBN 978-5-00019-162-0

УДК 1(091)

ББК 87.3
© Серебряков Ф.Ф., 2013

© Казанский университет,2013
CОДЕРЖАНИЕ


Предисловие

4

Исследования Е.А.Боброва по философии и просвещению в России

6

О главнейших философских направлениях и о себе

20

О началах, проблемах и характере философской традиции в России

36

О просвещении и философии. Век XVIII

38

О философских течениях, философах и литераторах. Век XIX

54

Университетская философия в России

94

Литература

118

Темы рефератов

121

Приложение 1. Труды Е.А.Боброва по философии и просвещению

в России


122

Приложение 2.Маковельский А.О. Работы профессора

Е.А. Боброва по философии



125

Приложение 3. Беляев М. Работы профессора Е.А. Боброва

по истории русской литературы и просвещения



133

Приложение 4. Радищев Н.А. Эпитафия

144

Приложение 5. Два письма П.Я. Чаадаева Шеллингу

145

Приложение 6. Бобров Е.А.: Несколько слов о жизни автора книги

152

Приложение 7. Из «Инструкции директору Казанского университета», Высочайше утверждённой 17 января 1820 г.

155

Приложение 8. О возложении наблюдения за преподаванием логики и психологии в Университетах и Ришельевском Лицее на Главных Наблюдателей за преподаванием закона Божия в светских учебных заведениях

157


ПРЕДИСЛОВИЕ
«История русской литературы до сих пор есть исключительно история литературы столичной – петербургской и московской, – писал в 1904 году Евгений Александрович Бобров, к тому времени уже ординарный профессор Варшавского университета, а за плечами были ещё университеты Юрьевский и Казанский. – Провинция как бы не существует для исследователей судеб литературы в России»1. И далее убеждённо продолжал, имея в виду уже казанских литераторов: они «ничем не хуже весьма многих продуктов столичной литературы того времени, а потому в общем обзоре истории русской культуры заслуживают, конечно, нечто большее, чем просто молчание»2.

Первое - увы! – относится не только к истории русской литературы, но и к истории философии в России. Но и второе – «ничем не хуже продуктов столичной литературы» - также справедливо и в отношении университетской философии в «провинции» тоже.

Именно эта мысль возникла у меня, когда я впервые прочитал приведённые строчки профессора Е.Боброва, знакомясь с историей казанской университетской философии. Справедливой, может быть, даже ещё более справедливой, она представляется мне и сегодня, когда я знаю больше. Поэтому одним из мотивов, побудивших меня написать настоящее учебное пособие, было возмущение этой «столичноцентричной несправедливостью», или – что одно и то же – желание восстановить справедливость в отношении «провинции», насколько это окажется в моих силах. Не только тёплые чувства к alma mater, Казанскому университету, были тому причиной, но и, надеюсь, оправданное, понимание того, что обращение к малоизученным, но, при изучении, как оказывается, весомым страницам отечественной, в данном случае, «провинциальной» литературы, позволяет получить более пространное и более объёмное представление о философии и просвещении в истории России.

И этот мотив – стремление обосновать научно-объективный резон обращения к обозначенной теме – изложен подробно в первом разделе настоящего пособия, который называется «Исследования Е.А.Боброва по философии и просвещению в России».

Учебное пособие, насколько удалось, раскрывает содержание одного из аспектов спецкурса « Философская мыль в Казанском университете», который читается на пятом курсе философского факультета КФУ3, а именно творчество Е.А.Боброва (как историка философии и просвещения в России), занимавшего казанскую кафедру с 1897 по 1903 годы и ещё в дореволюционной России известного своими работами в этой области4, но, к сожалению, в этом качестве малоизвестного у нас, в нашей новейшей литературе. А между тем его соответствующие работы способны расширить наше представление по философии в России, дать более рельефную, значит – более объёмную картину отечественной истории философии и просвещения.

Отдавая себе отчёт в том, что специального исследования достоин и ряд других представителей казанской университетской философии5, мы должны заметить, что в обозначенной области выделяются именно труды Е.А.Боброва и сам он как историк философии и культуры в России.

Сказанное позволяет нам думать, что настоящее учебное пособие, посвящённое данной стороне его деятельности «на поприще науки и литературы», как было сказано в одном сборнике, выпущенном в его честь, является вполне уместным.

ИССЛЕДОВАНИЯ Е.А. БОБРОВА ПО ФИЛОСОФИИ

И ПРОСВЕЩЕНИЮ В РОССИИ
Обычно знают несколько более или менее «говорящих» имён авторов дореволюционных или первых послереволюционных изданий по истории русской философии, точнее, о «путях развития философии в России»6: Э. Радлов, А. Введенский, Г.Флоровский, Г. Шпет… Специалисты могут назвать ещё7. Здесь не место обсуждать достоинства и недостатки8 их произведений - некоторые из них, понятно, имеют большей частью лишь историческую ценность, но у книг по истории философии вообще, как правило, недолог век, в особенности, с оценочно-содержательной стороны. И лишь очень немногие из них являются исключением из этого. Даже старик Гегель9 не во всём бесспорен.

Впрочем, это вовсе не означает, что современные исследования по истории философских учений непременно интереснее и глубже «антикварных», даже если они написаны с учётом « новых, ранее неизвестных, материалов» или основаны на результатах «всех самых последних изысканий». Напротив, бывает, с новой силой просыпается интерес к литературе классической или просто «старой». Там, где «поле ещё не распахано», а проблема не «замордована» скрупулёзными или просто многочисленными разработками, можно найти интересные интуитивные прозрения, пусть и недостаточно обоснованные, широкие и искренние мысли, свежие предположения, занимательные «фантазии», догадки, часто неразвёрнутые, порой, «очень простые» для последующего перегруженного учёностью исследовательского ума, но сильные ясностью мысли, не приемлющей какой бы то ни было эклектичности. В этом привлекательность классики, а, может быть, просто «старой литературы».

Не только этим объясняется, однако, возросший интерес к творчеству «провинциальных авторов», среди которых немало замечательных мастеров своего дела. Тем, видимо, ещё, что пришло осознание того, что «палитра» российской философской культуры куда богаче её «столичных красок», и много теряем мы от того, что российскую философию ограничиваем философией московской.

К числу работ, написанных этими «провинциальными»10 авторами, принадлежат и труды по истории философии, просвещения и культуры в России Евгения Александровича Боброва.

Е. А. Бобров был профессором по кафедре философии в трёх российских университетах, в том числе с 1896 по 1903 год – в Казанском. Естественно, что среди его работ значительную долю занимают сочинения чисто философского характера (по гносеологии, онтологии, этике, логике и т.п.)11. Но на протяжении всего долгого творчества своего – от годов пребывания в Дерптском (Юрьевском) университете, который он закончил ещё в 19 веке (1889 году) и в котором начинался его путь исследователя и философа12, и до служения в Ростовском университете уже в советский период,13 – его внимание неизменно привлекали история русской литературы и история русской философии.

«Горячая любовь к литературе и философии одушевляла и подкрепляла меня с малых лет и всю мою жизнь», - признался он однажды.14Причём живейший интерес у него вызывали все, даже малейшие, «мелочные» проявления русской культурной жизни15, столичной и провинциальной: люди, события, журналы, книги, а не только «эпические» темы, например, «этические воззрения графа Толстого».16Ему было интересно всё полотно русской культуры, а не только крупнорельефные узоры на нём, и без того видные всему миру. Сам он находил этому и, так сказать, объективно-научное объяснение, в котором всё равно проглядывала любовь к отечественной культуре и русской истории. «Наше отечество, - писал русский профессор, - достигшее столь высокого положения, столь мало ещё изучено в его прошлом и настоящем»17.

Быть может, создай он академические систематические курсы по истории русской литературы или философии, они бы читались и цитировались, но вполне возможно, что их ждала бы и судьба очень многих такого рода произведений – они, быть может, были бы скучны (просто в силу своей «учёности»). Не всем дано писать столь глубокомысленно как Гегель («Лекции по истории философии») или столь живо и «индивидуально», «субъективно» как Б. Рассел («История западной философии»). Немного есть подобных произведений в нашей и европейской истории, которые, гармонично сочетая живую мысль и живое слово, постигающий смысл и проникающее слово, были бы интересны и современному читателю.

Но подобные «курсы» и «истории» - резюме, итог, более или менее удачно и живо скроенный, творческой истории философии и литературы, созревший плод её. Но не может быть видно в этих итогах всей живой, трепещущей, рождённой в муках, заблуждениях, прозрениях, надеждах, в проявлениях человеческой слабости, даже в неблаговидных поступках, истории человека: философа, литератора, писателя, поэта. Не видно «мелочей», в которых зачастую философ и поэт нам раскрываются больше, чем в исследованиях их творчества, становятся нам понятнее, а то и ближе18.

И хотя в наследии Е. А. Боброва есть и произведения, представляющие собой достаточно скрупулёзные исследования творчества одного автора (например, поэта А.Полежаева, писателя и философа А. Радищева, «первого романтика в русской литературе» П. Г. Каменева, русского шеллингианца профессора Д. М. Велланского, поэта Д. В. Веневитинова), но в основном это - «материалы, заметки», этюды, «мелочи». Вот, например, начальные слова названий ряда произведений Е. А. Боброва, посвящённых разным страницам и страничкам истории русской литературы и русской философии: «этюды», «заметки», «мелочи», «материалы», «силуэты», «к биографии», «из истории», «к истории», «эпизод», «биографические сведения». Эти «этюды» и «мелочи» и дают нам возможность увидеть «сцены» русской литературной и философской жизни, а ведь именно из сцен и складывается любая пьеса, её фабула, её целое. Причём, публиковал он их и в журналах, таких, например, как «Русская старина», «Исторический вестник», «Журнал Министерства Народного Просвещения», и в газетах («Рижский Вестник», «Варшавский Дневник»), тем самым делая доступными эти «сцены» и «сценки» публике более широкой, чем «учёное сообщество». Не знаю, было ли это сделано намеренно или вызвано особенностями жанра («мелочи»), а скорее всего, верно последнее, но нельзя не признать, что он старательно, неустанно и с любовью19сеял «разумное, доброе, вечное».

Потом он собирал эти произведения (далеко не все, только опубликованные в периодических изданиях) в «Сборники» (это уже выдавало стремление к самовыражению и – что говорить – тщеславие Автора) – в таком виде они и стали преимущественно «источниковедческой базой» (см: Приложение 1) темы: «Е. А. Бобров как историк философии и просвещения в России».

Однако Е. А. Бобров не просто историк литературы, хотя у него немало заметок и этюдов чисто историко-литературного или литературоведческого характера, даже, на иной взгляд, скучно-филологических, или – если деликатнее - строго-филологических, например, «Значение русской народной поэзии» или «Слово о погибели русской земли», вновь найденный памятник древнерусского поэтического творчества».

Но всё же философия была, так сказать, первой его профессией (не скажу любовью, ибо литература, словесность, Слово – это «врождённое первое» всякого мыслителя). В Предисловии к сборнику «Философия и литература» он писал: «Оба направления, философское и эстетическое (курсив мой - Ф.С.), между которыми в эти годы делилась работа моей мысли, нашли здесь выражение»20. Но всё же это - «не оба направления», как, видимо, хотелось думать профессору, который находился между молотом и наковальней (и потом всю жизнь) двух этих своих «пламенных страстей», а взгляд на русскую литературу и русские проявления духовной жизни 21 с точки зрения философа; «философский анализ», «философско-методологический подход», как выразились бы сегодня. Он не смог освободиться от этого бремени (или дарованной богами привилегии) – быть философом и тогда, когда писал о Белинском, Радищеве, Гоголе, Толстом или Чаадаеве, очень философских наших писателях, и тогда, когда рассуждал о «значении русской народной поэзии» или о «Чацком и Рудневе», хотя многие гётевские Вагнеры («Фауст») и ныне умудряются в них увидеть просто «литературных героев», тогда как « в них прозвучало их время», как гениально сказал однажды Бо Цзюй И, великий классический китайский поэт. Но, чтобы выразить это прозвучавшее время, мало быть любителем российской словесности, надо поместить их в контекст этого самого времени. Однако это не чисто литературоведческая работа, а философская: «лицом к лицу лица не увидать». Маленький образчик такого подхода представляют собой, например, его заметки «Тип шестидесятника», опубликованные в «Известиях Северо-Кавказского государственного университета» уже в советский период22, когда профессор Бобров Е. А. почти полностью переключился на работу в области историко-литературных исследований23.

Вот этой «печатью философской работы» отмечены многие плоды его «работы на поприще литературы», говоря словами из «Xapites». И хотя среди сочинений Е. А. Боброва немало таких, которые без претензий могут быть помещены в чисто литературоведческие сборники, всё же вот этой своей особенностью – связью с философией - они интересны для нас. Эту особенность Боброва-исследователя литературы аналитики его творчества отмечали давно. Так, профессор Северо - Кавказского университета М Беляев, коллега Е. Боброва по кафедре, имевший удовольствие быть участником «устных бесед» с ним, писал: «Изучение философии в представлении Е. А. тесно связывается с изучением литературы. Совершенно справедливо он признаёт для всякого, изучающего литературу, необходимость хорошего знакомства с философией»24.

Это не случайно и не просто «дело вкуса», это убеждённость, сознательный выбор, исследовательский, мировоззренческий и методологический, если так можно выразиться. Вот что писал он ещё в отзыве на медальное сочинение «Философский элемент в сочинениях В. Г. Белинского» своего студента (в Казанском университете), в будущем профессора Казанского и Северо-Кавказского университетов И. И. Ягодинского (1900): «Философия, а затем и политическая экономия играют такую важную роль в умственном обиходе людей, занимавшихся литературной деятельностью XIX в., что изучение литературы этой эпохи становится невозможным без хорошего знакомства с философией и политической экономией…Учёному, занимающемуся лишь одною изящною литературой и не ознакомленному специально с философскими течениями эпохи, приходится либо оставлять целые группы явлений в стороне и не видеть подземных ключей, питающих реку литературы, либо ограничиться избитыми местами и банальными суждениями»25.

Вот этой внутренней «установкой» зрелого исследователя – «видеть подземные ключи, питающие реку литературы» - вот этим плодом напряжённой, по всему, рефлексии над основаниями собственного исследовательско-методологического мышления Е. А. Бобров, несмотря на всю неугасимую и страстную любовь к «изящной литературе», руководствовался в своих историко-литературных и литературоведческих трудах.

Но для человека, которому небезразличны все, даже мельчайшие «кровеносные сосуды» русской культуры (а без них нет и целого организма), литературы и философии, прежде всего, и те (отмеченные «философской печатью»), и другие, «чисто» историко-литературные, работы Боброва Е. А. будут небезынтересны, однако, в равной степени.

Прежде, чем «идти дальше», хотелось бы обратить внимание на следующее. Работа над данной темой – анализ («презентация») бобровской методологии исследования философии и просвещения в России, а также «его» истории философии в России - весьма полезна и тем, что материал темы («Бобров как историк философии в России») не носит только антикварного, сугубо-исторического характера, а может дать пищу, толчок, импульс к собственным размышлениям над вполне теоретическими (методологическими, в том числе) историко-философскими проблемами. Так, уже упомянутый профессор М. Беляев, приведя процитированные выше из отзыва Е. Боброва на сочинение И. И. Ягодинского слова, продолжает: «Сказанные почти тридцать лет тому назад, эти слова в настоящее время имеют ещё большее значение»26(курсив мой – Ф. С.).

Полагаю, что, здесь, прежде всего, имеется в виду мысль, которую я у Е. Боброва уже отметил – мысль о питающих реку литературы «подземных ключах», которые могут быть выявлены только в контексте социально-философского и политико-экономического анализа. Такой подход был продуктивным не только в «настоящее время», как думал профессор М. Беляев, ибо его можно вполне принять вообще в качестве методологического в рамках историко-философского (историко-литературного) исследования. Но профессор прав в другом: особенно ясным («имеют ещё большее значение») это стало со временем («в настоящее время», как пишет он, тем более: в наше настоящее) в силу накопленных за полтора-два столетия разных практик историко-философских исследований, осознания и осмысления их достоинств и недостатков, в силу взросления, «мудрости» некоего обобщённого «историко-философского ума». «Видеть подземные ключи», то есть помещать предмет исследования в более широкий социально-философский и культурно-экономический контекст – это только один из аспектов методологического подхода к истории философии и истории литературы. Только один. Но замечательно свидетельствующий об историко-философском чутье профессора Е. А. Боброва. Профессор, кстати, и сам в одной из своих работ достаточно подробно очертил свой исследовательский метод (правда, применительно к историко-литературному анализу, но он всецело применим и к сочинениям историко-философского характера). Эта работа, к сожалению, мне оказалась недоступной, поэтому заметки « К вопросу о методе» (так называется работа) я приведу в изложении профессора М.Беляева, который, как уже было сказано, имел удовольствие быть участником и устных бесед с Е.Бобровым. «Евгений Александрович, прежде всего, требует подробного изучения развития писателя или поэта во всех деталях и случайностях этого развития, затем реального и также подробного изучения эпохи быта, и, наконец, установления, как он говорит, «равнодействующей этих двух моментов, их, так сказать, координации»27.

Однако предмет нашей работы другой и не стоит более, видимо, останавливаться на этом.

Основные (не все) работы Е. А. Боброва по русской философии, истории русской литературы и просвещения в России представлены в нескольких сборниках: «Философия в России» (6 выпусков), «Философия и литература», «Литература и просвещение в России XIX в. Материалы, исследования и заметки» (4 тома). Есть ещё 4 тома « Философских этюдов» (Варшава, 1911)28 и 5 выпусков «Мелочей из истории русской литературы» (Варшава, 1903), сборник «Дела и люди» (Юрьев, 1910). Но последних книг нет в нашей университетской библиотеке, и они мне оказались недоступны. Кроме того, есть ещё не объединённые работы, опубликованные либо в журналах, либо в сборниках (например, в Сборнике Учёно-литературного общества при Юрьевском университете29), либо отдельными изданиями. Некоторые из последних произведений имеют важное значение в контексте нашей темы, – мы к ним будем обращаться.

Хронологически содержание как историко-философских, так и историко-литературных работ Е. А. Боброва охватывает преимущественно XIX век (особенно первую его половину), но местами захватывает и век XYIII.

Как уже было сказано, это не систематические «истории» и «курсы», скажем, последовательно, хронологически или тематически (проблемно), охватывающие эти периоды, а сборники статей и очерков, заметок разного объёма, затрагивающие иногда даже частные случаи из биографии или философской биографии того или иного философа или писателя. Есть, конечно, и боле или менее полные и специальные изложения философских воззрений (хотя бы в отдельном отношении) некоторых из них, например, Г. Тейхмюллера или А. Козлова, Д. Веневитинова.

С этой стороны их правильно характеризует В. В. Зеньковский: серии работ Е. А. Боброва «представляют ряд отдельных этюдов». С содержательной стороны он о них говорит так: «хотя кое в чём устарели, являются всё же важными»30. «Кое в чём устарели» - так можно сказать и о многих других работах, названных здесь же В. Зеньковским, как, впрочем, и о самом сочинении профессора Богословского Православного института в Париже (так указано на обложке первого парижского издания произведения автора).

Но нас интересует не столько история русской философии или литературы, не сами предметы, о которых речь идёт в работах Е. А. Боброва, а его воззрения на эти предметы, характер и особенности его историко-философских и историко-литературных взглядов, следовательно, его персона как исследователя. А в этом случае «истинное» и «устаревшее» одинаково важны. Как важны (если этот пример будет корректен) для понимания воззрений и верования первых христиан в одинаковой степени и канонические новозаветные произведения, и апокрифические евангелия, послания и т. д. Хотя, конечно, эту мысль - «кое в чём устарели» - мы не должны игнорировать.

Основной труд Е. А. Боброва, в котором представлена «его» история философии в России – 6 выпусков «Философии в России», которые и В. В. Зеньковский называет первыми в ряду его сочинений по истории русской философии. Характерно название – не «История философии в России», а «Философия в России». Тем самым как бы подчёркивается то, что я уже выше отмечал в отношении характера его историко-философских исследований, – не систематический и хронологически последовательный курс, а собрание разных (по тематике и по охватываемому историческому времени) этюдов, материалов, заметок.

Представление о структуре работы (пока только о структуре), а также иллюстрацию сказанного в предыдущем абзаце даёт посборниковое перечисление входящих в неё произведений.

В первом из них: Жизнь и труды А. А. Козлова.

Воспоминания о Г. Тейхмюллере.

Во2-ом: Философские произведения Д. В. Веневитинова; Философские книги в провинции; Из биографии Иоганна Шада; Заметки о Д. М. Велланском; О сочинениях А. А. Козлова; Натурфилософия М. Г. Павлова.

В третьем выпуске: Труды Д. М. Велланского по животному магнетизму.

А. Н. Радищев, как философ.

В 4-ом: Шеллинг и Чаадаев; Ученики М. Г. Павлова; Иоганн Шад, его товарищи и преемники по кафедре; М. Н. Катков на кафедре.

В 5-ом: П. М. Терновский; «Физическая» теория Д. М. Велланского; К истории философских кружков. В Приложении: Г. А. Левитский; И. В. Киреевский; Д. М. Велланский.

Шестой выпуск: Представители философии при духовных академиях в XVIII веке (рассматриваются представители Киево-могилянской академии, в том числе, Феофан Прокопович и Георгий Конисский, а так же - Московской духовной академии – Ф.С.).

«Основной труд», но не единственный – надо иметь в виду (повторим ещё раз) и все вышеназванные сборники. Так, и сам А. Е. Бобров (в «Отчёте о занятиях во время командировки с учёной целью летом 1909 года») говорит, например, что история философии в России XVIII века ещё очень мало изучена, но «кое-что» об этой философии имеется в его «Философии в России», а также в «Этюдах по истории русской литературы и просвещения».

И отдельные произведения (о чём тоже говорилось выше), даже непосредственно не посвящённые истории русской философии и культуры, также дают материал для нашей темы, скажем, одно из ранних его сочинений (1894 года) «О понятии искусства. Умозрительно-психологическое исследование», в котором речь идёт также и о воззрениях Г. Тейхмюллера и А. Козлова. Очень скупые, правда, но всё же кое-какие мысли о философии в России имеются и в Предисловиях к произведениям её представителей, написанных Е. А. Бобровым, например, к двум работам Г. Тейхмюллера: «Бессмертие души. Философское исследование» (Юрьев, 1895) и «Дарвинизм и философия» (Юрьев,1894).

Вернёмся к «Философии в России» и будем пока ориентироваться только на названия работ, здесь имеющихся.

Сами сборники, если материал, в них размещённый, рассматривать в хронологическом порядке, «непоследовательны». Так, в 1-ом из них материал относится к веку XIX (середина и вторая его половина), во втором мы возвращаемся преимущественно к первой половине того же века, а в третьем – оказываемся одновременно и в XIX, и в XVIII. Далее снова XIX век, наконец, в последнем (шестом) выпуске - вновь XVIII.

Ещё «мозаичнее» материал выпусков со стороны содержательной. Здесь и «университетская философия»: Шад (Харьковский университет), Терновский (Московский), Владимирский (Казанский); и философия в России (Тейхмюллер), русская философия (Радищев, Чаадаев, Козлов, И. Киреевский); русские шеллингианцы; представители духовных академий…

Это, действительно, не более, чем очерки (более или менее большие). И ввиду их тематического и хронологического «беспорядка», возникает вопрос, как они выбирались, чем обусловлено было обращение Е.А.Боброва к тем или иным персонажам своих очерков, чем он при этом руководствовался? Закрадывается подозрение, что ничем. Точнее, ничем, кроме собственной познавательной страсти, даже собственного «всеядства» применительно к русской культуре в самых разных её проявлениях; ничем, кроме любознательности и некой исследовательской мании. Хотя при этом (и здесь М.Беляев, автор статьи о нём в «Известиях Северо-Кавказского университета», прав) очерки и заметки эти небесстрастны: в них есть чувство, интерес, выражены симпатии, упрёки, иногда даже любование.

Отметим одно обстоятельство. Бросается в глаза, что здесь нет стержневых для «философии в России» тем и имён, например, западников и славянофилов (всего лишь 7 страниц об И. Киреевском, чуть-чуть о Самарине, Кошелёве, И. Аксакове, кружке Станкевича), нет «почвенников», нет представителей «религиозной философии».

Складывается впечатление, что Е. А. Бобров если даже и брал крупные имена (Радищев), то ввиду спорности, явной неоднозначности оценки их творчества в тогдашней русской литературе и, очевидно, в связи с этим выбирал, зная, что может сказать здесь что-то новое. Но преимущественно сосредоточился не на непосредственном анализе философского творчества (в целом) тех или иных известных представителей философии в России (за исключением Тейхмюллера и Козлова), а на исследовании либо отдельных аспектов этого творчества, либо на «малоизвестных страницах» (иногда периферийных) философии в России.

И вот здесь, пожалуй, мы находим ещё одно, быть может, ведущее (как у исследователя) объяснение такому поразительному обилию затронутых материалов, разнообразию интересов (даже в рамках гуманитарной области)31. Полагаю, правильное объяснение даёт М.Беляев, поэтому обратимся к нему, к его объяснению. Заметки и исследования Е.Боброва, его «монографии» - произведения, «всегда разъясняющие, - пишет М.Беляев, - какую-либо новую сторону жизни или деятельности писателей или устанавливающие значение отдельных идеологических или литературных направлений…Здесь мы имеем массу небольших заметок биографического, историко-литературного и бытового характера, с критическим освещением каких-либо подробностей, недостаточно, неточно или неправильно установленных в предшествующих работах других исследователей»32 (курсив мой – Ф.С.).

Ещё более чем в философии последнее обстоятельство становится заметным при ознакомлении с исследованиями Е. А. Боброва в области истории русской литературы. Здесь и Гоголь, и Пушкин, и Грибоедов, и Достоевский, и Языков, и Полежаев, и Добролюбов, и Толстой, и Хемницер…, но это – «заметки», «мелочи», относящиеся либо к отдельным моментам биографии либо творчества, либо «истории сюжета и героев» их разных произведений и т.д. (исключение составляют, пожалуй, лишь «этические воззрения графа Толстого» - книга, вышедшая в Юрьеве в 1897 году, насчитывает 100 страниц,33и творчество Полежаева).

Безусловно, о философском и литературном (либо философско-литературном) творчестве ряда русских авторов (Велланском, Веневитинове, Полежаеве, «первом русском романтике» казанском купце Каменеве) мы из работ нашего профессора можем получить и в целом достаточное представление, и детальное в иных отношениях. Много интересного и добротно-пригодного для дальнейших, уже наших, размышлений материала мы можем черпать из бобровских исследований творчества Радищева, Тейхмюллера и др.

Однако можем ли мы из этих этюдов, заметок, мелочей и заметок получить, хоть и не в систематическое, но всё же более или менее внятное, представление об истории русской философии в целом, имея ввиду, например, такие кардинальные её темы, как: об истоках и характере русской философской традиции; об основных направлениях и «школах»; об университетской философии; о перспективах русской философии и прочее?

Можем. Правда, суждения и сведения эти будут очень неравномерно «прикреплены» к названным темам: как говорится, где густо, а где пусто. Кроме того, эти материалы не носят системного, подробного характера, а часто представляют отдельные оценки. Наконец, даже об этих оценках Е. А. Боброва, порой, приходится делать опосредствованные выводы, делать не очевидные (со ссылками на цитаты) заключения, а предполагать их на основе косвенных суждений.

Однако прежде, чем приступить к этой работе, необходимо, по-моему, получить ясное представление о собственных философских воззрениях Е. А. Боброва. Это потому, что тогда станут понятными, во всяком случае, в некоторых нюансах, и его суждения и оценки людей, событий и процессов в философии в России. Ибо совершенно прав М.Беляев, констатируя, что Е.А.Бобров, выработав, как философ, «определённое мировоззрение», перенёс «принцип его потом в другие области своего исследования», как это естественно вообще для всякого серьёзного и самостоятельного исследователя, добавим мы.

А для того, чтобы получить представление о собственных философских воззрениях Е.А.Боброва, необходимо, в свою очередь, знать о его взглядах на (воспользуемся его собственным определением) «главнейшие философские направления». Среди работ Е. А. Боброва достаточно таких, которые позволяют вынести мнение на сей счёт. Причём здесь он весьма откровенен и ясно говорит о своих философских симпатиях и антипатиях, о своих воззрениях, учителях и единомышленниках.




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


©stom.tilimen.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет