Перевод с французского и послесловие



жүктеу 5.01 Kb.

бет1/14
Дата28.07.2018
өлшемі5.01 Kb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
A
NDRE 
B
RETON
 
L'AMOUR
 
FOU 
ARCANE-17 
 
 
А
НДРЕ 
Б
РЕТОН
 
БЕЗУМНАЯ
 
ЛЮБОВЬ 
ЗВЕЗДА
 
КАНУНА 
 
 
Перевод с французского и послесловие  
Тамары Балашовой 
 
 
 
 
МОСКВА «ТЕКСТ» 2006 

 

 
БЕЗУМНАЯ ЛЮБОВЬ 
 
Эти  молодые  люди,  блестящие  безымянные  актеры,  выходящие  на 
сцену в том спектакле, который неизменно предлагает нам интеллектуальный 
театр, всегда казались мне фигурами символическими; в них ключ к ситуаци-
ям,  они  знают  секрет  поведения;  которое  мне  следовало  бы  предпочесть  в 
момент  событий,  существенных  для  моей  жизни.  Являются  мне  эти 
персонажи всегда в черном, их семь или девять, лиц я не различаю. Держась 
поразительно прямо, сидят они рядом на скамье и ведут беседу.  Именно  так 
мне  хотелось  бы  начать  пьесу,  а  их  роль  состояла  бы  в  умении  беспощадно 
обнажать пружины действия. С наступлением темноты и до поздней ночи (не 
скрою,  влияние  психоанализа  здесь  бесспорно)  они  предавались  бы 
таинственному  ритуалу:  я  вижу,  как  они  идут  гуськом,  безмолвно  по  берегу 
моря, осторожно обходя волны прибоя. Меня не раздражает их молчание, их 
реплики,  пока  они  сидят  на  скамье,  довольно  бессвязны.  Если  искать  им 
предшественников  в  литературе,  я  назвал  бы  «Альдернаблу»  Альфреда 
Жарри,  где  тоже  течет  противоречивая  речь,  ускользая  от  мгновенного 
понимания;  к  тому  же  «Альдернаблу»  завершается  картиной,  весьма  мне 
близкой: «В сумерках, в треугольном лесу...» 
Но  почему  за  этим  видением  всегда  следует  другое,  по  смыслу  ему 
бесспорно  противоречащее?  В  той  идеальной  пьесе,  о  которой  я  говорю, 
занавес опускается после эпизода, играемого почти за сценой или, во всяком, 
случае в глубине абсолютно пустой сцены. 
Я твердо убежден, что такая уравновешенная конструкция необходима, 
и чем дальше, тем менее вероятно, 
 

 
что я буду ее менять. Остальные эпизоды пьесы пусть складываются по воле 
каприза,  во  всяком  случае,  они  не  стоят  того,  чтобы  их  обдумывать.  С 
удовольствием  представляю  себе  яркое  освещение  сцены,  оборванное  на-
плывом темноты. Легкие рассуждения, вызывая то смех, то слезы, позволяют 
и  хвалить,  и  осуждать  —  климат  должен  быть  мягким!  Потом  вдруг  сцена 
опять  предстает  перегороженной  —  то  ли  скамейкой,  что  была  в  первом 
действии,  то  ли  стойкой  кафе.  На  этот  раз  сидят  женщины,  в  светлых, 
трогательно  нежных  —  какие  только  можно  вообразить  —  платьях. 
Симметрия требует, чтобы их тоже было семь или девять. Входит мужчина и 
узнает первую, вторую... узнает всех: он их любил и они его любили, с одной 
его связывали годы, с другой всего день. И сразу наплыв темноты! 
Представимо  ли  нечто  более  патетическое?  Как  трудно  вообразить 
поведение мужчины — если только он не подлец — в этой ситуации; я часто 
ставил  себя  на  его  место.  Ему  очень  плохо,  но  он  пытается  восстановить 

 

движение  на  коварной  трапеции  времени.  Что-то  вспоминает,  что-то 
вспомнить  не  может,  и  на  помощь  приходят  злые  духи  в  обличий  диких 
зверей.  Золушкин  башмачок,  поблескивая,  проносится  по  разным  орбитам 
сцены. 
Остается  неспешно  заполнить  пространство  и  время  между  этими 
рядами; судьи сидят друг против друга — мужчины, чьи судьбы я повторял, 
когда  любил,  и  женщины  все,  как  одна,  в  светлых  одеяниях.  Рядом  несет 
свои воды та же река — набегает, отступает, несется вдаль, играя округлыми 
камешками  и  тенями  трав.  Струи  воды  свиваются  в  спираль,  как  огненные 
пряди  волос.  Скользить  по  этой  воде  в  чистых  переливах  света,  потеряв 
представление  о  времени...  Но  что  вместо  времени?  Кто  научит  нас 
сцеживать радость воспоминаний? 
Историей  вовсе  не  доказано,  что  поэты-романтики,  имея  о  любви 
представление  не  столь  трагическое,  как  мы,  умели  противостоять  буре. 
Судьбы Шелли, Нерваля, Арнима, напротив, обнаженно демонстрируют кон-
фликт, сила которого все нарастает: наш интеллект стре- 
 

 
мится осознать объект любви  как  в своем роде единственный, а социальные 
условия неумолимо опровергают эту иллюзию. Поэтому и тяготеет, думается 
мне,  сегодня  над  человеком  проклятие,  остро  выраженное  самыми  харак-
терными произведениями последнего столетия. 
Не обсуждая необходимость изменить мир, уничтожить существующие 
социальные  условия,  полезно  понять,  что  идея  единственной  любви 
вырастает  на  мистической  почве,  однако  ее  поддерживает  современное 
общество — в своих двусмысленных целях. И все-таки возможен синтез этой 
идеи  с  той,  что  является  ее  отрицанием.  Синтез  будет  передан  не  только 
параллелизмом рядов мужчин и женщин, для меня равно значимых, но и тем, 
что  зритель,  узнающий  себя  в  каждом  из  мужчин,  вглядываясь  в  лица 
женщин, в любой будет видеть свою последнюю возлюбленную. Сколько раз 
мне приходилось констатировать, что под новым обликом проявляются вдруг 
знакомые  черты,  притом  довольно  редкие,  тот  тип  поведения,  о  котором 
почти  забыл.  Я  выдвигаю  волнующую  меня  гипотезу:  по-моему,  в  процессе 
замены  одного  лица  другим,  или  многими  другими,  основную  роль  играет 
физический  облик  любимой,  хотя  любовное  желание  всякий  раз  сугубо 
индивидуально.  Любовь  обращается  на  того,  в  ком  собраны  чарующие  нас 
качества,  порознь  присущие  женщинам,  которых  мы  в  разных  ситуациях 
любили  раньше.  Этой  гипотезой  подтверждена  справедливость  принятого  в 
народе  определения  мужского  или  женского  «типа»;  и  предпочтения  со 
стороны женщины или мужчины. Надо сказать, что эта традиция, рожденная 
коллективным  опытом,  удачно  корректирует  идеалистическую  претензию, 
которая с ходом времени становится все более невыносимой. 
Существует  особое  горнило  человеческого  духа,  парадоксальное 
пространство,  где  союз  двух,  свободно  выбравших  друг  друга  существ 

 

придает всем вещам яркие цвета, вроде бы ими утраченные; при этом можно 
продолжать  чувствовать  одиночество,  повторяя  фантазии  природы,  которая, 
например,  в  кратерах  вулканов  Аляски  хранит  снег  под  пеплом;  в  пределах 
этого метафизи- 
 

 
ческого  пространства  я  надеялся  когда-то  отыскать  новую  красоту,  красоту, 
«предназначенную  только  для  страсти»*.  Я  не  стыжусь  признаться,  что 
абсолютно  равнодушен  к  природным  явлениям  и  произведениям  искусства, 
если  они  не  оказали  на  меня  чисто  физического  воздействия  —  так  чтобы 
холодок  повеял  у  виска  и  пробежала  дрожь  по  телу.  Я  всегда  чувствовал 
связь  между  этим  ощущением  и  эротическим  удовольствием  —  различие 
лишь  в  интенсивности.  Никогда  не  умел  я  до  конца  проанализировать 
причины  подобного  волнения  —  оно  коренится  в  моих  индивидуальных 
комплексах, но я знаю точно, что главное здесь — сексуальность. Бывает, что 
такое,  вполне  определенное  ощущение  вдруг  пробуждается  в  самый 
неподходящий  момент,  при  встрече  с  чем-то  или  кем-то,  в  целом  мне 
безразличным.  Речь  идет  именно  об  этом  ощущении,  ни  о  каком  другом, 
здесь  невозможно  обмануться:  я  вдруг  с  необычайной  —  давно  забытой  — 
остротой  чувствую  себя  самим  собой.  Когда  я  впервые  нанес  визит  Полю 
Валери  —  мне  было  семнадцать  лет  —  и  он  настойчиво  спрашивал,  что  же 
заставляет  меня  отдавать  досуг  поэзии,  мой  ответ  устремился  в  том  же 
направлении: мне хотелось бы, пояснил я, почаще испытывать удовольствие, 
которое  появляется  при  соприкосновении  с  поэзией.  Удивительно, 
замечательно,  что  подобное  состояние  не  теряет  интенсивность  с  течением 
времени:  среди  примеров,  которые  я  привел  бы  сегодня,  демонстрируя  это 
чудодейственное  влияние,  я  повторил  бы  многие  из  названных  мною 
двадцать  лет  назад  Валери.  Я  привел  бы,  почти  уверен,  строку  «Но  как 
целителен  ветер»  из  «Черносмородинной  реки»  Рембо,  вспомнил  бы 
«стареющую  ночь»  Малларме  по  мотивам  Эдгара  По**  и  еще  финал  сказки 
Пьера Луиса***, где мать советует дочери остерегаться молодых 
 
* Строка из повести Андре Бретона «Надя». (Здесь и далее, если не 
указано иное, примеч. переводчика.) 
**  Имеется  в  виду  строка  из  перевода  стихотворения  Эдгара  По 
«Улялюм», выполненного С.Малларме.  
*** Сказка «Беседа при заходе солнца». 
 

 
людей,  которые  выходят  на  дорогу  «с  вечерним  ветром  на  крыльях  пыли». 
Изысканность  этих  образов,  так  же  как  «Песен  Мальдорора»  и  «Поэзии» 
Исидора  Дюкасса*,  для  меня  равносильна  самой  расточительной  роскоши. 
«Прекрасно  как...»  Лотреамона  —  вот  отправная  точка  такой  физически 

 

ощутимой  конвульсивной  поэзии.  Огромные  ясные  глаза,  заря,  заболонь, 
загнутые  листья  папоротника,  бессмертник,  вкус  рома...  глаза  музеев,  глаза 
жизни широко открыты и ярко, как цветы, горят на всех ветвях воздуха. 
В глазах Исиды («Страсть когда-то»)** — экстаз, исступление, ужас — 
без всяких оттенков. Женские глаза у львиц, глаза Жюстины и Жюльетты*** 
или  Матильды  у  Мэтью  Льюиса,  глаза  на  многих  полотнах  Постава  Моро  и 
на  лицах  некоторых  из  недавно  созданных  восковых  фигур...  И  хотя  в  том 
бескрайнем  пространстве,  откуда  идут  ко  мне  настойчивые  импульсы, 
властвует Лотреамон, я подтверждаю, что не раз оказывался полностью и во 
власти  Бодлера  («Эти  странные  цветы»****),  Кро,  Нуво,  Жака  Ваше,  реже 
Аполлинера, или даже поэта, вполне достойного быть забытым, — например, 
Мишеля Фелина («Просящие девственницы», «Затихли их груди»). 
Слово  «конвульсивная»,  которое  я  произнес,  чтобы  обозначить  ту 
красоту, которой только и стоит, с моей точки зрения, поклоняться, потеряло 
бы  свой  смысл,  если  бы  относилось  к  движению,  а  не  к  моменту,  завер-
шающему  движение.  В  моем  представлении  нет  красоты  —  конвульсивной 
красоты  —  иначе  как  в  миг  встречи  движения  и  покоя.  Мне  жаль,  что  я  не 
сумел  подготовить  в  качестве  иллюстрации  к  этому  тексту  фотографию 
локомотива, мчавшегося когда-то на боль- 
 
*  Обе  книги  принадлежат  перу  Лотреамона,  псевд.  Исидора 
Дюкасса. 
** См. сонет «Гор» книги Жерара де Нерваля «Химеры».  
*** Героини романов маркиза де Сада.  
**** Строка «Смерти любовников» (из «Цветов зла») Бодлера. 
 
11 
 
шой  скорости,  а  потом  забытого  на  долгое  годы  в  девственном  лесу 
галлюцинаций.  Магический  памятник  сразу  победе  и  поражению  точнее 
любого другого дает представление о том, что я  хочу сказать... Потребность 
видеть  это  вызывает  во  мне  характерную  экзальтацию.  Такое  же  сочетание 
силы  и  хрупкости  я  видел  в  гроте  гор  Воклюз,  вглядываясь  в  известковый 
наплыв,  по  форме  ну  точно  яйцо  в  подставке.  Капли,  падающие  с  потолка 
грота  мерно  ударяли  по  верхнему,  тонкому  концу  яичка,  слепящего  своей 
белизной. Созерцание этих восхитительных батавических слез* доводило до 
исступления.  Казалось  кощунственным  наблюдать  за  этим  процессом 
рождения  чуда.  В  другом  гроте,  гроте  Волшебниц  в  Монпелье,  где 
проходишь  меж  кварцевых  стен,  дух  захватывает  при  виде  гигантского 
покрывала  из  минералов,  под  названием  «императорский  плащ»;  складки 
навечно  застыли  скульптурной  мантией,  а  луч  прожектора  покрывает 
«ткань»  розовым  флером,  ты  всецело  поглощен  великолепием  этого 
роскошного  конвульсивного  плаща,  украшенного  то  ли  цветами,  то  ли 
красными  перьями  редкой  птицы,  вроде  тех,  что  вкалывали  себе  в  прическу 
вожди племен на Гавайских островах. 

 

Но  не  только  эти  случайные  встречи  побуждают  меня  пропеть  гимн 
кристаллическим породам. У кого стоит учиться искусству, мастерству, если 
не  у  кристалла?  И  произведение  искусства,  и  человеческая  жизнь,  если 
помнить  о  глубинном  ее  значении,  кажутся  мне  лишенными  всякой 
ценности,  если  не  обрели  твердость,  устойчивость,  размеренность,  блеск, 
присущие  всем  граням  кристалла.  Поймите  меня  правильно,  это 
представление  о  красоте  решительным  образом  противоречит  понятию, 
которое  —  в  плане  эстетическом  или  нравственном  —  соотносит  красоту  с 
волевой работой по достижению лучшего, — именно ей человек 
 
*  Батавическая  слеза  (по  названию  местечка  в  Голландии)  — 
стеклянная  капля  с  острым  вытянуты  кончиком  при  падении 
расплавленного стекла в холодную воду. 
 
12 
 
вроде  бы  должен  себя  посвятить.  Я  же  славлю  спонтанное  творчество  и 
действие,  а  самым  лучшим  выражением  его  является  кристалл.  Мечтается, 
чтобы дом, где я живу, моя жизнь и все, что пишу, предстало бы со временем 
как эти творения из каменной соли, увиденные мною вблизи. 
Такое,  физически  ощутимое  величие,  воздействуя  на  все  мои  чувства, 
находит  соответствие,  пожалуй,  только  в  букетах  совершенной  формы, 
подаренных  моллюсками  морских  глубин,  например  букетах  звездчатых 
кораллов. 
Одушевленное 
здесь 
до 
такой 
степени 
сливается 
с 
неодушевленным,  что  фантазия,  отталкиваясь  от  этих  линий  минералов, 
предается бесконечным играм, видя здесь то гнездо, то гроздья винограда над 
каменным 
подобием 
фонтана. 
Когда 
побродишь 
по 
развалинам 
полуразрушенных  замков,  вокруг  башен,  возле  устремленных  к  небу 
кристаллических  скал,  наполовину  скрытых  пеленой  тумана,  когда  увидишь 
из окон башен золотисто-синие волосы  Венеры, иначе воспринимаешь и сад 
— вот разросшаяся резеда, вот куст боярышника, чьи стебель, листья, шипы 
составляют  единое  целое  с  цветами  —  веером  белоснежного  инея.  Если  в 
кристалле «явление» — в гегелевском понимании материальной сущности — 
с  какой-то  магнетической  силой  обретает  свою  особую  форму,  то  в  коралле 
оно  столь  же  идеально  ее  теряет,  стоит  только  представить  коралл  —  как 
положено — среди мерцающих волн моря. Жизнь в ее постоянном рождении 
и  разрушении  нигде  не  явлена  человеческому  глазу  с  такой  конкретностью, 
как  на  австралийском  Большом  Барьерном  рифе  и  его  знаменитом  Мосту 
драгоценностей, где голубые птички-синички — сгустки минерала арагонита 
— причудливо размещаются на шпалерах. 
К  этим  двум  условиям,  необходимым  для  рождения  конвульсивной 
красоты, (слияние движения с покоем и одушевленного с неодушевленным), 
я  полагаю  необходимым  добавить  третье,  чтобы  не  оставлять  лакун  в 
объяснении. Подобная красота возникает в ост- 
 

 


 
ро  воспринятый  момент  открытия  чего-то  нового,  при  спокойствии, 
наступившем  после  отказа  от  решения.  В  данном  случае  речь  идет  о 
решении,  которое  не  имеет  логических  оснований  и  должно  бы  считаться 
лишним, так как не относится к непосредственным потребностям. Внезапное 
открытие чего-то нового — это для меня автоматическое письмо, оно всегда 
являлось лучшим примером. Что-то неожиданное может подсказать и просто 
вольная  фантазия.  Подыскивая  материал  и  форму,  я  выстраиваю  объект  в 
своем  воображении;  реже  —  я  встречаю  его  среди  готовых  предметов. 
Обычно  я  сразу  узнавал  его,  хотя  он  отличался  от  всего,  что  я 
нафантазировал.  Можно  сказать,  при  всей  своей  простоте  и  тем  не  менее 
соответствии  характерным  условиям  грезы  этот  объект  заставлял  меня 
устыдиться  примитивности  моих  фантазий.  Я  еще  к  этому  вернусь. 
Удовольствие  рождено  здесь  известным  несоответствием  идеала  и  находки, 
— ведь находка — будь то в сфере искусства, науки, философии или просто в 
быту, — сразу отнимает красоту у всего, что находкой не является. Именно к 
ней  неудержимо  устремится  наше  желание.  Она  одна  способна  в  этот  миг 
расширить  нашу  вселенную,  придать  ей  глубину,  открыть  тайные 
возможности,  отвечающие  самым  разным  потребностям  нашего  интеллекта. 
В  каждодневной  жизни  много  подобных  крохотных  находок,  вроде  бы 
бесполезных,  потому  что  мы  не  все  понимаем,  но  осуждать  себя  за  это  не 
стоит.  Я  глубоко  убежден,  что  случайно  найденное  (вроде  слов  со  сцены, 
произносимых  в  сторону)  —  всегда  несет  какое-то  решение  — 
символическое  или  даже  конкретное  —  наших  внутренних  проблем.  Надо 
только  уметь  ориентироваться  в  этом  лабиринте.  Опасность  подстерегает  в 
тот  момент,  когда  человек  пугается,  очутившись  в  лесу  разных  указателей. 
Любое  напряжение,  усиленное  внимание  скорее  будет  растрачено  впустую, 
чем поможет человеку понять его истинные желания. 
В спонтанном восприятии меня особенно привлекает его безграничная 
способность снова и снова воз- 
 

 
буждать  желание.  Как  тут  не  отдаться  надежде?  Мечтая  о  зверьке  с 
чудодейственными  глазами,  как  смириться  с  тем,  что  его  довольно  трудно 
выманить  из  берлоги?  Вся  проблема  в  том,  чтобы  найти  приманку.  Так, 
поджидая  женщину,  я  обычно  открываю  дверь,  закрываю  ее,  снова 
открываю;  закладываю  деревянным  ножичком  ту  страницу  наугад  открытой 
книги,  где  попалась  строчка,  которая  может  прямо  или  косвенно  подсказать 
мне, о чем думает моя возлюбленная и придет ли она сейчас ко мне; потом я 
начинаю  переставлять  в  комнате  предметы,  присматриваясь,  как  они 
выглядят  рядом,  отыскивая  самые  дерзкие  сочетания.  Женщины  все  нет,  но 
эти  движения  помогают  мне  понять,  почему  она  не  приходит,  и  помогают 
мириться  с  ее  отсутствием.  В  иные  дни,  когда  ее  отсутствие  особенно 

 

тягостно,  я  вопрошаю  карты,  и  вовсе  не  по  принятым  правилам,  а  по  моим 
собственным,  достаточно,  однако,  выверенным,  постоянным:  я  хочу 
отгадать,  ясно  понять,  благосклонна  ли  ко  мне  судьба  сегодня,  будет  ли 
благосклонна  завтра.  Год  за  годом  я  пользовался  для  этого  одной  и  той  же 
колодой,  на  рубашке  которой  —  здание  вокзала  Гамбургской  железной 
дороги и замечательный девиз компании: «Mein ist die Welt»*; я предпочитал 
эту  колоду  потому,  что  в  ней  дама  пик  симпатичнее  дамы  червей.  Я  рас-
кладывал  карты  так,  что  первыми  ложились  трефы;  по  центру  —  основные 
мои вопросы — о ней, обо мне, о любви, опасности, смерти, тайне; выше — 
то, что гипотетично, слева — то, что угрожает; справа — то, что обязательно 
случится,  а  внизу  —  то,  что  прошло.  Я  был  так  нетерпелив,  что,  получая 
двойственные  ответы,  сразу  искал  в  этом  разбросе  карт  промежуточные 
решения,  обратившись  к  картам  в  центре;  они  символизировали  достаточно 
индивидуальные  признаки  —  например,  письмо  или  фотографию  и 
приносили мне результат получше. А иногда вообще искал ответ в 
 
* Мое пространство — весь мир (нем.). 
 
15 
 
двух  загадочных  персонажах,  давно  у  меня  поселившихся  —  в  слегка 
обработанном корне мандграгоры, с очертаниями Энея, несшего своего отца, 
или  в  статуэтке  из  необработанного  каучукового  дерева,  странной  фигурке, 
настроенной  слушать,  а  при  малейшей  царапине  истекающей  —  как  я  мог 
убедиться  —  темной,  нескончаемо  сочащейся  кровью;  статуэтка  трогала 
меня именно потому что я не ведал, ни откуда она, ни в чем ее назначение, и 
считал  ее  —  верно  ли,  нет  ли  —  колдовским  предметом.  Прикидывая  все 
вероятности, я, конечно, сомневался в справедливости своей гипотезы и все-
таки,  опираясь  на  язык  карт,  постоянно  отождествлял  эту  фигурку  с  самим 
собой,  а  она  каждый  раз  подводила  меня  к  самым  важным  моментам  моей 
жизни. 
10  апреля  1934  года,  когда  Венера  полностью  скрылась  за  Луной  (это 
явление  можно  наблюдать  лишь  раз  в  году),  я  обедал  в  небольшом 
ресторанчике,  неудачно  расположенном  у  входа  на  кладбище.  К  ресторану 
идешь вдоль неприятных рядов торговцев цветами. В тот день, увидев, что со 
стенных  часов снят  циферблат, я счел это явно дурным предзнаменованием. 
Но,  никуда  не  спеша,  я  сидел,  наблюдал  занятную  жизнь  ресторанчика.  По 
вечерам  хозяин,  он  же  шеф-повар,  уезжал  домой  на  мотоцикле.  Рабочие  с 
аппетитом  обедали;  посудомой,  красивый,  интеллигентного  вида  мужчина, 
время  от  времени  бросал  дела  и,  опершись  локтями  о  стойку,  заводил  с 
клиентами  задушевную  беседу.  Официантка,  очень  хорошенькая,  натура, 
кажется,  поэтическая,  в  этот  день  оживила  черное  платье  белым  отложным 
воротником в крупный красный горох. На шее колье — тоненькая цепочка с 
тремя  округлыми  капельками  светлого  лунного  камня  и  полумесяцем  с 
такими  же  камешками.  Мне  показался  весьма  удачным  выбор  этого  колье 

 

именно  в  день  затмения.  Я  попытался  представить  себе  эту  молодую 
женщину  в  иных  ситуациях  и  вдруг  услышал,  как  посудомой  позвал:  «ICI, 
ONDINE…!» В ответ раздался изысканный детский по- 
 
16 
 
лувозглас-полувздох: «Oui, ISI ON DINE!»* Ну разве не трогательно? 
Я  снова  и  снова  вспоминал  эту  реплику  вечером,  когда  был  в  театре 
Ателье, где актеры убивали пьесу Джона Форда**. 
Конвульсивная  красота  будет  невинно-эротичной,  возбужденно-
спокойной, волшебно-будничной — или ее не будет вовсе***. 
 



  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


©stom.tilimen.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет